Северный код
Шрифт:
Барсик уже был на своей табуретке. Барсик меня встретил взглядом — он, видимо, не одобрял, что я приехала в субботу, а не в воскресенье, потому что в субботу у него обычно был свой график.
— Полинка! — Антон обнял меня одной рукой. — Иди сюда, мелкая. У нас сегодня день рождения, у меня появилась смутная мысль повзрослеть, у мамы — пирог, у папы — настойка, у Барсика — оскорблённое лицо. Всё как обычно.
— С днём рождения, Антош.
— Спасибо, мелкая. Что подарила?
— Конверт.
— Полинка, я люблю тебя.
— Я знаю.
Антон у меня всегда был за конверт. Я ему дарила конверты
К четырём приехали остальные.
В саду уже сидело пятнадцать человек — друзья Антона, коллеги, его университетская подруга Маша с мужем (Маша три раза за вечер посмотрела на меня и три раза не подошла, потому что Маша помнила, что у меня был Никита, а у Никиты теперь была другая, и Маша, видимо, не знала, как себя со мной вести). Тётушка Лариса. Дядя Юра. Соседи Григорьевы (которым папа всегда обещает баню «потом, обязательно»).
И в четверть пятого приехал Никита.
Я знала, что он будет.
Я знала это с пятницы, когда мама мне по этому поводу позвонила. Мама в трубку, очень нейтрально, сказала: «Полинушка. Будет много людей. Будет и Никита. Я тебе говорю заранее, чтобы ты могла отказаться, если хочешь.»
Я тогда подумала отказаться.
Я тогда подумала нет.
Я тогда сказала маме «приеду», потому что у меня в этой неделе был четверг, в который я сорок разпочти пошла к Артёму и сорок раз не пошла, и я в эту неделю решила, что от важных встреч я больше не убегаю. Если у тебя есть встреча с прошлым — ты идёшь. Это, я тогда подумала, был мой тест на взрослость.
Я планировала пройти этот тест.
Я уточняю, что я не была уверена, что я его пройду.
Никита вошёл в сад с букетом цветов в одной руке и тортом в другой — букет для мамы, торт для Антона. Никита всегда был джентльменом. Это было то качество, которого я в нём никогда не отрицала.
Никита поправился за два года.
Не катастрофически. Просто он перестал выглядеть как двадцатилетний студент, в которого я в свои почти шестнадцать влюбилась. Он стал выглядеть как тридцатилетний мужчина с приличной зарплатой и хорошей женой. У него теперь была морщинка между бровями. У него теперь были другие туфли. У него теперь был другой взгляд, в котором было меньше школьной самоуверенности и больше обычной мужской усталости.
Я смотрела на него.
Я в эту секунду подумала одну вещь.
Я подумала:за что я тебя любила?
Яне могла вспомнить. Не потому что я забыла. А потому что то, за что я его любила тогда, было несовместимо с тем, чем стал тот же человек в двадцать семь. Это было два разных существа. Одно из них любила тогдашняя Полина. Другое стоит сейчас в саду моих родителей с букетом для моей мамы.
Это было хорошее понимание.
Я в эту секундуочень ему была благодарна.
Не за измены. Не за разрыв. Не за то, что он меня шесть лет любил по своей логике. А за то, что он сейчас стоит в саду и выглядит как обычный человек, и я могу на него смотреть без боли.
Это и есть, я думаю, настоящее прощение. Не«я тебе прощаю», а спокойствие. Когда ты на этого конкретного
человека смотришь, и у тебя внутри уже ничего не падает.Никита подошёл ко мне через двадцать минут.
Двадцать минут было его официальной разведкой обстановки. Никита поговорил с моей мамой, обнял Антона, познакомился с парой человек, выпил один бокал вина. И только потом подошёл ко мне.
Я стояла у мангала. Я официально помогала папе с шашлыком. Неофициально — я сжигала время и ждала, что Никита решит со мной заговорить.
— Поля.
Он один меня всегда так называл.Поля . Я ему один раз сказала, что меня это раздражает. Он сказал «Поля». Шесть лет он так меня называл.
Я очень спокойно повернулась.
— Здравствуй, Никита.
— Хорошо выглядишь.
— Спасибо. Ты тоже.
Это была ложь, кстати. Никита выглядел нормально, но обыкновенно. Я ему это сказала из вежливости.
— Поля. Я не знаю, как у тебя дела.
— У меня хорошо. Спасибо, что спросил.
— Антон говорил, что ты вернулась из Берлина.
— Вернулась.
— И как тебе тут?
— Никита, ты не Москву пришёл со мной обсуждать. Скажи.
Никита моргнул.
Никита, я заметила, не ожидал, что ятак прямо начну. Никита помнил меня юной. У юной Полины не было привычки говорить прямо. У двадцатисемилетней Полины эта привычка появилась примерно в Берлине, на второй год работы.
— Поля. Я хотел извиниться.
— За что?
— За всё.
— Никита, «за всё» — это не извинение. «За всё» — это просьба к человеку, чтобы он сам себе придумал извинение и согласился с ним.
— Поля, я плохо вёл себя.
— Знаю.
— Я тогда не понимал.
— Знаю.
— Я тебе сделал больно.
— Я это уже пережила.
Никита смотрел на меня.
В его глазах я в эту секунду увидела одну вещь, которую я в нём не видела никогда раньше. Это была —сожаление . Настоящее. Не наигранное. Не «извини, я был молод». А настоящее — взрослое, медленное, скучное мужское сожаление о том, что ты в двадцать один год не понимал, кто перед тобой, и теперь ты в почти тридцать смотришь на эту женщину в саду и понимаешь, что у неё в глазах больше нет вопросов к тебе.
Никита тихо сказал:
— У меня сейчас тоже всё непросто.
— Никита, я тебя не хочу слушать про твоё сейчас.
— Поля. Я думал, может быть мы…
— Нет.
Я не дала ему закончить.
Я не дала, потому что я знала, чем заканчивается фраза, которая начинается с «может быть мы… ». Я в своей жизни такие фразы слышала уже три раза. Они всегда заканчивались плохо для женщины, к которой они обращены.
— Никита. Слушай меня внимательно. Я тебе один раз скажу и больше я этой темы не подниму.
— Поля.
— Меня зовутПолина . Не Поля. Никита, мне сейчас двадцать семь. Тебе тридцать один. Между нами шесть лет, в которые мы оба прошли через большие изменения. Я не та девочка, которую ты помнишь. Ты — я не уверена в этом, и поэтому я не буду гадать — может быть, ты тоже не тот мальчик, которого помню я. Я тебе очень благодарна за наши шесть лет. Хорошие шесть лет. С плохим окончанием. Окончание — твоё. Хорошее — моё. Я ушла из этого с очень многим. Я никому за это не должна.
— Поля… Полина.