Северный код
Шрифт:
Я не знал, что я улыбаюсь. Это было автоматически. Это, видимо, моё новое состояние организма.
— Кирилл. Я тебя сейчас выгоню.
— Артём, я ухожу. Но один последний вопрос.
— Кирилл, не сейчас.
— Артём, всё ещё про неё.
— Беляев.
— Я ушёл. Я ушёл. У меня глаза в пол. Я тебя люблю.
Кирилл вышел.
Я остался.
Я смотрел в закрытый ноутбук, потому что Кирилл прав был в одной вещи.Я улыбался . Я с собой это явление обнаружил впервые за тридцать два года.
Через десять минут вошёл Игорь.
Молча.
Игорь
Сегодня Игорь сел в кресло. Игорь посмотрел на меня. Игорь сказал одно слово:
— Поздравляю.
Я кивнул.
Игорь кивнул в ответ.
Игорь, в отличие от Кирилла, никогда не комментирует. Игорь просто фиксирует. У него для этого есть весь набор инструментов: глаза, уши, и три слова в активном словаре.
Игорь посидел в кресле минуты три. Игорь встал. Игорь подошёл к двери. У двери Игорь обернулся и сказал — впервые за полгода, кажется, такое длинное предложение:
— Артём. Я за тебя рад. Но если ты её обидишь — я с тобой здороваться перестану.
Игорь вышел.
Это была угроза. Если Игорь со мной перестанет здороваться — это для меня хуже, чем если бы он, скажем, меня застрелил. У нас с Игорем двенадцать лет совместной работы. Игорь со мной здоровается каждый рабочий день, утром, у входа в офис, одним кивком. Если он перестанет — у меня в жизни перестанет хватать одной важной константы.
Игорь это знал.
Я тоже.
Я в эту минуту понял, что я завёл себе одного очень серьёзного союзника. У моей женщины теперь есть Игорь Корсаков. Я обязан был это иметь в виду.
К четырём часам я выехал из офиса.
Я ехал к матери.
У моей матери квартира на Соколе. Я ей её купил пять лет назад, когда у меня появилась первая нормальная сделка. До этого у неё была однокомнатная в Жулебино, куда мы переехали, когда отец ушёл. Я в этой однокомнатной прожил с ней с двенадцати до двадцати четырёх. После двадцати четырёх я съехал и за следующие три года вытащил мать сначала в нормальную съёмную, потом в свою.
Это не история, которую я рассказывал кому-то. Это просто то, что было.
Я позвонил из машины.
— Мам, я подъезжаю.
— Артёмушка. Я готова.
— Что готова?
— Артёмушка, не делай вид, что ты не понимаешь. Я твоя мать. Я тебя тридцать два года назад родила. Если ты в воскресенье вечером сам ко мне приезжаешь, и просишь поговорить — я знаю, что я готова.Кого я не готова, я уточню при встрече.
Я положил трубку.
Моя мать — Елена Сергеевна Северова — за свою жизнь видела два больших шторма. Первый — когда ушёл отец. Второй — когда я в восемнадцать сказал ей, что я переезжаю на стройку, потому что мне нужны деньги. Оба раза она пережила. Она моя мать. Она крепкая.
Но я знал её главную особенность. Моя мать чувствовала меня кожей. У неё в этом плане было что-то от ясновидящей.
Мать открыла дверь.
Маленькая, в свитере, в очках, с седыми волосами, собранными в низкий пучок.
Она посмотрела на меня и сказала —до того, как я открыл рот,до того, как я снял пальто,до того, как мы сели за стол:
— Кто она?
Я молчал.
Я в эту секунду понял одну
вещь: моя мать меня всё это время видела. Все эти двадцать лет, в которые я думал, что я закрытый, контролируемый и непрозрачный. Она меня всегда видела.— Мам.
— Заходи, Тём. Я тебя ждала.
Мы сели за стол.
Мать налила мне чай. Положила сырник с вареньем (мать всегда печёт сырники к моему приезду — это её ритуал, не мой). Села напротив.
Она ждала.
Я не знал, с чего начать.
Я в своей жизни не разговаривал с матерью о женщинахникогда . У меня их было несколько — мать о них не знала. Я их к ней не приводил. Я никогда не считал, что у меня есть, что про них сказать.
С Полиной у меня было, что сказать.
Я начал плохо. Я начал хорошо в плане деталей (имя, возраст, профессия), и я начал плохо в плане эмоций. У меня в эмоциональном словаре нет хороших инструментов.
— Мам. Её зовут Полина. Ей двадцать семь. Она программист. Она работает в моём холдинге, в команде Димы.
— Хорошо. И?
— Мам. Я не очень умею об этом говорить.
— Артём, попробуй.
Я попробовал.
— Я её хочу. Я её уважаю. Я о ней думаю круглосуточно. Я ради неё в пятницу первый раз в моей сознательной жизни не работал. Я ради неё переписал свой график на следующие три месяца. Я её всё. И я не знаю, как это объяснять. У меня нет слов.
Я остановился.
Я в эту секунду думал, что я выгляжу очень глупо. Тридцатидвухлетний мужик, в своей лучшей форме, в кашемировом свитере, у матери, не находит слов.
Мать смотрела на меня.
Долго.
А потом она очень тихо сказала:
— Ты её любишь.
— Мам, это слово.
— Я знаю, какое это слово. У тебя с ним плохие воспоминания. У меня тоже. Но мы не виноваты, что слово хорошее, а у нас в семье его испортили. Артёмушка, она тебя любит?
Я подумал.
Я подумал о том, как она в пятницу у стены в Питере сказала«Я тебя тоже» без подготовки и без огней.
— Любит.
— Хорошо. Тогда привези её.
— Мам.
— Родной, я не буду её ругать. Я не буду её испытывать. Я её просто хочуувидеть . Я хочу понять, какая она. Я двадцать лет жду этого момента, дай мне его.
Я молчал.
Я молчал, потому что у меня в горле что-то очень странно сжалось. Я уточняю — мужчины моего профиля от этого не плачут. У меня плохая физиология для слёз. Но в эту секунду я былблизок .
— Хорошо, мама. Я её привезу.
— Когда?
— Через две недели.
— Артёмушка, я буду печь.
— Мама, ты всегда печёшь.
— Я буду печь больше.
Я выехал от матери в восемь вечера.
Я не торопился.
Я ехал по Москве, по знакомым улицам, по своему обычному маршруту. На радио ничего не включал. У меня в машине обычно тишина. Сегодня особенно.
Я думал об одной вещи.
Я в тридцать два года, в этот ноябрьский воскресный вечер, сделал три вещи, которые я никогда раньше в моей жизни не делал. Я сказал женщине вслух«я тебя люблю» . Я попросил у матери разрешения её привезти. И я сейчас ехал по Москве с одним конкретным планом — в понедельник утром я пойду в её кабинет и я скажу ей одну фразу, после которой у нас с ней начнётся следующий этап.