Чтение онлайн

— Артём.

— Что.

— А если ты не скажешь, и она узнает сама — она уйдётнавсегда .

Кирилл смотрел на меня.

И Кирилл в эту минуту был на сто процентов прав. Я это понимал.

Но я этим пониманием не воспользовался.

Я молчал.

У меня в голове в эту секунду крутилось ровно то, что Кирилл сказал. И крутилось — глубже.

Потому что если Полина узнает про Сторожева — она узнает не только про Сторожева.

Она узнает другое.

Она узнает, что наш холдинг мы с Кириллом и Игорем купили в начале осени. За один миллиард двести миллионов. Что это была

не очередная сделка из нашего портфеля. Что мы за этой сделкой шликонкретно — ради одного алгоритма, который написала одна программистка в Берлине. Программистка по имени Полина Светлова. Я знал её имя за три месяца до того, как она в ноябре вылила мне латте на костюм.

Она думала, что её хедхантили на эту позицию — её хедхантили. Это была организованная нами история. Через двух человек, через одну рекрутёрскую контору. Полина приехала в Москву на работу, которой бы не было, если бы я с Кириллом и Игорем три месяца её не строили.

Она в нашем холдинге былане случайной встречей.

Она быламишенью .

Я ей про это никогда не говорил.

И сейчас, если я скажу ей про Сторожева — я обязан сказать и про это. Потому что Сторожев ей сам скажет в день, когда поймёт, что проиграл. Это его стиль. Сторожев двенадцать лет назад был четвёртым в нашей с Кириллом и Игорем компании. Мы его вытолкнули. У него к нам — длинный счёт. У него к моей женщине — мстительный интерес. Он этим интересом её добьёт раньше, чем разрешит мне с ней встречаться спокойно.

Полина услышит про Сторожева и поймёт за десять секунд. Она поймёт, что её отношения со мной начались не на парковке в сентябре. Они начались за есяца до парковки, в моём кабинете, на совещании, где я Кириллу с Игорем показал её фото и сказал:«Вот. Это та, кто нам нужна. Берём холдинг ради неё.»

Она этого не простит.

Никогда.

И, что хуже, она будет права.

Игорь впервые за всё совещание открыл рот не для рабочего вопроса:

— Артём. Кирилл прав.

Я молчал.

Я в эту секунду подсчитывал риски. У меня в голове, как обычно, работала табличка. С одной стороны — её возможный уход (риск девяносто пять процентов, расчётный). С другой — невозможность защитить её, если она будет ходить по миру, не зная, что у неё за спиной. С третьей — её возможный уходнавсегда , если она узнает сама (риск сто процентов).

Логика выдавала ровный ответ — сказать сегодня.

Логика выдавала ровный ответ. Я этому ровному ответу не последовал.

Я очень спокойно сказал:

— Завтра.

— Артём.

— Кирилл, я тебе сказал — завтра. Я с ней поговорю. Я выберу момент. Я необрушу на неё всё сразу. Дай мне время на это.

— Артём.

— Что.

— Это твоё «завтра» — не завтра. Я тебя знаю двенадцать лет.

— Кирилл, выйди.

Кирилл вышел.

Игорь у двери обернулся и сказал одно слово:

— Артём.

— Да?

— Скажи.

Игорь вышел.

Я остался в кабинете один.

Я понял три вещи.

Первая — Кирилл прав.

Вторая — Игорь прав.

Третья — я всё равноне скажу .

В понедельник вечером Полина пришла ко мне в кабинет.

С двумя стаканами кофе. С её улыбкой, которая в моей жизни появилась

примерно в Питере и больше из неё не уходила.

— Артём.

— Да?

— Поедем ужинать?

Я открыл рот.

Я очень внятно собирался сказать:Полина, нам нужно сесть и поговорить. Это важно. Это про Сторожева, про твою прошлую работу, про охрану и про двенадцать дней .

Я закрыл рот.

Я сказал:

— Поедем.

Полина улыбнулась.

Мы поехали ужинать.

У меня за ужином было сорок две минуты, в каждую из которых я мог открыть рот и сказать ей правду. Я их не использовал. У меня в каждую из этих минут срабатывал один и тот же тормоз — её лицо в эту секунду былохорошим . Расслабленным. Доверчивым. Я не мог его ломать.

Я подумал:завтра .

Во вторник у нас была летучка.

Полина презентовала отчёт по проекту Соловьёва — у нас третий этап. Полина блестела. Полина была в чёрной блузке, в брюках, с собранными волосами. Полина в эту секунду в моих глазах была самым красивым и самым умным человеком в этой переговорной.

После летучки я пошёл с ней к её машине.

Я внятно собирался сказать ей:Полина, мне нужно с тобой поговорить. Сегодня вечером. У меня. После работы. Это срочно .

Я подошёл к её машине.

Полина повернулась ко мне.

— Артём.

— Полина.

— У тебя лицо.

— Какое?

— Сосредоточенное. Что-то по работе?

У меня был шанс.

Идеальный шанс. Она сама спросила. Она открыла дверь. Я мог зайти.

Я не зашёл.

— По работе. Я разберусь.

— Хорошо. Жду вечером.

Она уехала.

Я смотрел в её удаляющиеся фары на парковке.

Я в эту секунду понимал, что у меня есть формальное определение того, что я только что сделал.

Это называетсятрусость .

Я в моей жизни ни разу не был трусом. Я считал, что я этого качества лишён по строению характера.

Оказалось, что я не лишён.

Оказалось, что я просто никогда раньше не сталкивался с ситуацией, в которой у меня было что-то, что я мог потерять.

В среду ночью Полина была у меня.

Мы занимались любовью.

Я уточняю — мымного занимались любовью в эту неделю. Я подозревал, что часть моего «много» была компенсацией. Я физически очень близко к ней — потому что я эмоционально от неё на расстоянии секрета. Тело пытается компенсировать то, чего не хватает в честности.

Это, я уверен, плохая стратегия.

Но я её придерживался.

После она лежала у меня на груди. Дышала ровно. На пороге сна, но ещё не в нём.

Я смотрел в потолок.

Я очень внятно собирался сказать ей:Полина. Не засыпай ещё. Мне нужно с тобой поговорить. Это важное. У меня к тебе исповедь .

Я набрал воздуха.

Полина на пороге сна, не открывая глаз, очень тихо сказала:

— Я тебя люблю.

Я выдохнул.

Я закрыл глаза.

Я не сказал.

Я очень тихо ответил:

— И я тебя, Полина.

Полина уснула.

Я лежал. Я смотрел в потолок. Я считал секунды до утра. Я в эту минуту понимал, что я только что выбрал её мгновенный сон на моей груди вместо нашего общего будущего.