Я тебя разлюбил
Шрифт:
«Что ты хочешь услышать, Артём? Что я плачу по тебе? Что не сплю ночами? Что у меня никого нет и не будет?»
А если бы он узнал правду? Что она идёт на свидание. Что другой мужчина сказал ей«ты женщина» и она поверила. Что она больше не принадлежит прошлому.
Нет. Это не его дело. Он сам отдал это право.
— У меня всё хорошо, Артём, — отрезала она. — Правда хорошо. До субботы.
И положила трубку.
Аппарат ещё несколько секунд светился в темноте, а потом погас. Яна сидела на краю кровати и чувствовала, как сердце колотится в груди, оглушая.
Яна встала, подошла к зеркалу и посмотрела на женщину в халате, ту самую, которая пять минут назад улыбалась и говорила«я женщина». Она всё ещё была здесь. Никуда не делась.
— Ты справилась, — сказала она отражению. — Справилась.
Глава 11. Лето
Суббота выдалась ясной и морозной.
Когда Олег заехал за ней, на город уже опускались ранние декабрьские сумерки. Яна вышла из подъезда, укутанная в светлое пальто и шарф, и сразу заметила, как он смотрит. Открыто, с восхищением, которого не пытается скрыть.
— Красивая. Очень, — сказал он просто, и это прозвучало не как дежурный комплимент, а как констатация факта.
— Спасибо, — Яна улыбнулась, чувствуя, как румянец приливает к щекам.
Фильм оказался удивительно интересным. Они сидели в полупустом зале, и Олег тихо комментировал ей старые кадры. Объяснял, кто из игроков чем знаменит, шептал на ухо короткие истории, от которых она смеялась в кулак. Один раз он взял её за руку — просто, без спроса, переплёл свои пальцы с её и продолжил смотреть на экран, будто ничего не произошло. Яна не отдёрнула руку. Ладонь у него была тёплая, сухая, надёжная.
После фильма они пошли пешком через центр. Снег искрился под фонарями, витрины сияли рождественскими огнями, и город был похож на открытку. Олег рассказывал о дочери, которая собирается поступать в медицинский, и в его голосе звучала такая неподдельная гордость, что Яна невольно улыбалась.
— Хороший ты отец, — заметила она.
— Стараюсь, — он пожал плечами. — Получается не всегда. Но я хотя бы пытаюсь.
Она думала об Артёме. Он тоже пытался быть хорошим отцом, Ваню забирал исправно, звонил каждый вечер. Но между«быть хорошим отцом» и «быть хорошим мужем» пролегла пропасть, которую он не захотел перейти.
— О чём думаешь? — спросил Олег.
— О том, что попытки — это уже много, — сказала Яна. — Иногда кому-то не хватает даже их.
Он не стал уточнять, просто кивнул и чуть крепче сжал её ладонь, показывая ей, что он рядом.
Они дошли до её дома поздно. Стояли у подъезда, не решаясь расстаться, и пар от дыхания смешивался в морозном воздухе. Яна смотрела на Олега, на седину в висках, на сеточку морщин у глаз, на спокойную, уверенную линию рта и чувствовала, как внутри что-то сдвигается. Давно запертое, замёрзшее, забытое.
— Хочешь чаю? — спросила она тихо и тут же испугалась собственной смелости.
— С удовольствием, — согласился Олег и улыбнулся краем губ. — Только чай, Яна. Я не тороплю.
Она впустила его в квартиру. Зажгла свет в прихожей. Включила чайник. Достала две чашки — одну простую, другую с отбитым краешком, Ваня как-то уронил. Олег сидел на кухне, на том самом табурете слева, где
всегда сидел Артём, и Яна поймала себя на мысли, что не чувствует ни неловкости, ни вины. Только тепло.Они пили чай, говорили о пустяках, а потом Олег вдруг замолчал и посмотрел на неё.
— Что? — спросила Яна.
— Ничего. Просто сижу и думаю: повезло мне, что ты решила научиться играть в теннис.
Она опустила глаза, не зная, что ответить.
— Можно я тебя поцелую? — спросил он тихо, почти шёпотом.
Внутри Яны всё замерло. Страх. Сомнение. Отголоски чужих слов:«не женщина», «чувства угасли», «я тебя разлюбил». Но поверх этого было что-то другое. Её собственное желание. Её собственный выбор.
— Да, — сказала Яна.
И он поцеловал её. Бережно, неторопливо, будто спрашивая разрешения каждым движением. У него были тёплые губы и лёгкая небритость, и когда его ладонь легла на её затылок, Яна вдруг поняла: она не разбита. Она цела. Просто была заморожена, а теперь оттаивает.
Они перешли в спальню не сразу.
Яна не была пьяна. Она была трезва как никогда, и именно поэтому всё происходившее сейчас ощущалось таким правильным. Она понимала, что со стороны это, возможно, выглядит слишком быстро: первое свидание, а она уже ведёт его в спальню. Но ей было всё равно на условности. Она слишком долго пробыла в ледяной пустыне одиночества и самоуничижения, и теперь отчаянно хотела тепла. Хотела вновь почувствовать себя не просто «матерью» или «брошенной женой», а живой, желанной женщиной. И именно Олег, с его взрослой нежностью и спокойной уверенностью, давал ей это чувство.
Она сама взяла его за руку и повела за собой, сама закрыла дверь, сама потянулась к пуговицам его рубашки.
— Ты уверена? — спросил Олег взволнованно.
— Да. Я хочу этого. Не потому что должна. Не потому что пора. А потому что хочу.
Олег смотрел на Яну без похоти, а с какой-то глубокой, взрослой нежностью. Так смотрят на драгоценность, которую не ожидали найти.
Когда он раздел её, она не стеснялась. Не пряталась, не гасила свет. Яна стояла перед ним стройная, светловолосая, в кружевном белье, которое надела впервые за то время, что длился её персональный ад. И по его глазам видела: она женщина. Желанная. Красивая.
Их близость была неспешной и тёплой. Он не спешил, не брал, а словно спрашивал каждым прикосновением, каждым поцелуем. Он изучал её тело так, будто это была карта незнакомого, но самого прекрасного мира. Яна сначала была скованна, ощущая на себе чужие руки, чужие губы, чужую тяжесть, но очень скоро скованность ушла. Олег был внимателен, чуток, и когда она наконец выдохнула и позволила себе расслабиться, тело откликнулось — горячо, честно, без притворства.
В пике она вдруг поймала себя на том, что смеётся коротким, счастливым выдохом, как когда-то. И не было в этом ни измены, ни грязи, ни предательства. Была только свобода.
После они лежали в темноте, и Олег обнимал её со спины, уткнувшись носом в макушку.
— Ты пахнешь летом, — сказал он сонно.
Яна замерла.
Когда-то эти же слова говорил ей Артём. Зарывался лицом в её волосы, вдыхал и шептал:
— Ты пахнешь летом, Янка. Ромашкой и солнцем.
Тогда это звучало как клятва. Ей казалось, что этот запах — их общий, что он никогда не забудется, не выветрится, не станет чужим. А потом он ушёл и она думала, что вместе с ним ушло и лето.