Я тебя разлюбил
Шрифт:
— Я думал, ты меня поддержишь, — тихо сказал он. — Ты моя мать.
— А она — мать твоего ребёнка! — отрезала Елена Дмитриевна. — И если тебе наплевать на это, то мне — нет. Я от Яны не откажусь, так и знай. А ты иди думай, что натворил.
Он молча развернулся и вышел. Хлопнула входная дверь. Елена Дмитриевна осталась одна.
Несколько минут она сидела неподвижно, прислушиваясь к тишине. Потом поднялась, подошла к столу и убрала его так и не пригубленную чашку. Чай давно остыл. Она оперлась ладонями о столешницу и опустила голову. Плечи дрогнули — раз, другой. То ли плакала, то ли просто тяжело дышала.
Она
— Ну что ж ты наделал, — зажмурившись, прошептала она.
И непонятно было, к кому обращается: к взрослому сыну, который только что выкатился за дверь, или к его покойному отцу, который однажды сделал ровно то же самое. Скорее им обоим.
Потом она взяла телефон. Набрала было номер Яны, но сбросила до первого гудка. Нет. Не сегодня. Сегодня Яне нужно побыть одной. А ей, матери, переварить то, что она только что узнала.
Она налила себе остывшего чаю и села обратно за стол. Часы всё тикали. Кукушка молчала. За окном смеркалось.
Артём спустился по лестнице пешком, игнорируя лифт. Сел в машину, сжал руль, закрыл глаза.
Дождь продолжал барабанить по крыше, а он все прокручивал в голове их матерью разговор. И среди грохота материнских обвинений — «ты ничего не делал!», «ты просто сидел и грелся!», вдруг всплыла совсем тихая картинка.
Прошлый Новый год. Яна купила новое платье — синее, в пол, с открытой спиной. Она так волновалась, когда примеряла его перед зеркалом. Крутилась, оглядывала себя через плечо, спрашивала:
— Ну как? Идёт? Я не слишком?
А он даже голову от телефона не поднял. Бросил:
— Нормально, — и всё.
Она ничего не сказала. Просто кивнула, убрала платье в шкаф и надела старое, прошлогоднее. И они пошли к друзьям, и никто ничего не заметил. Он тоже не заметил. Он вообще много чего не замечал. Например, что она перестала спрашивать его мнения о нарядах. Или что последние полгода она почти не звонила ему с работы, как раньше, просто чтобы услышать голос. И что смех её стал короче. Тише.
«Чувства угасли», — мысленно повторил он свою же фразу и вдруг впервые подумал о том, что именно он, Артём, сам ни разу не попытался их разжечь.
А сам подумал:
«Что, если они не угасли, Тёма? Что, если ты их просто задушил? Своим молчанием. Своим безразличием. Своим «нормально».
Только вот спросить об этом у Яны было уже поздно. Она сидела сейчас одна в пустой квартире, которую он ещё вчера считал своей. И завтра ей предстояло прожить первый день без него.
Глава 4. Привычка
Прошло 3 недели
Три недели прошли как в сером тумане. Работа, пустая квартира, редкие звонки Ване. Он существовал, не жил.
Артём стоял у окна съёмной квартиры и смотрел на серый двор незнакомого района. Чужая многоэтажка. Чужой подъезд. Чужой запах: смесь строительной пыли и дешёвого освежителя воздуха, который он купил в супермаркете на автомате.
С сыном он
виделся часто, заезжал к ним, когда Яна просила посидеть, гулял с Ваней в парке, возил в кафе-мороженое. Но в эту субботу он впервые забрал его к себе. На целые выходные. С ночёвкой.Сын вёл себя на удивление тихо: не капризничал, не плакал, послушно ел купленную пиццу и собирал конструктор на полу гостиной. Но перед сном задал ровно один вопрос, который вот уже несколько дней не выходил у Артёма из головы.
— Пап, а ты в отпуске?
— Почему в отпуске?
— Ну ты здесь живёшь, а не с нами. Когда отпуск закончится, ты вернёшься?
Он не нашёлся что ответить тогда. Сейчас, глядя в тёмное окно, он видел перед собой не серый двор, а глаза сына — Янины глаза, голубые, доверчивые, ждущие от отца правды.
Сердце сжалось. Не от нежности, от стыда. Он ушёл, думая, что всё делает правильно, что честность важнее привычки, что свобода стоит любой цены. А теперь его пятилетний сын спрашивает, когда закончится отпуск. И он не может ответить. Потому что правда — «отпуск не закончится, сынок, папа больше не будет жить с вами», слишком страшная. А ложь — «скоро, капитан, скоро», слишком подлая.
Сомнение, которое впервые шевельнулось после разговора с матерью, теперь прорезалось с новой силой. Крохотное, как трещина в стекле, ещё не разбившее его уверенность, но уже пустившее по ней паутину.
Телефон завибрировал в кармане.
Артём глянул на экран. Вера. Его коллега. Та самая Вера, жгучая брюнетка с короткой стрижкой и смелым декольте, которая уже полгода бросала на него заинтересованные взгляды из отдела маркетинга. Раньше он не реагировал. Но три дня назад, когда они столкнулись в лифте после совещания, и она как бы случайно прижалась к нему плечом, он вдруг подумал:
«А почему нет? Я свободен. Имею право».
— Привет, — её голос в трубке звучал томно, с хрипотцой. — Ты как? Не передумал насчёт ужина? Я вообще-то отлично готовлю пасту. Заодно вино открытое пропадает, жалко.
Он усмехнулся краем рта. Как она его лихо соблазняет, ему самому и делать ничего не нужно.
— Диктуй адрес. Буду через час.
Квартира Веры оказалась такой, какой он её себе и представлял: тёмные обои, свечи, много зеркал. Чувственно, смело, по-женски. Совсем не похоже на их с Яной уютное гнёздышко с пастельными тонами и детскими игрушками в углах. Здесь не было прошлого, и это подкупало.
Ужин. Вино. Разговоры ни о чём. Артём расслабился впервые за долгое время. Вера была лёгкой, не требовала клятв, не задавала вопросов. Она просто хотела его — взрослого, свободного мужчину.
Когда она потянула его за руку в спальню, он не сопротивлялся. Всё произошло быстро и почти механически. Чужое тело. Чужие губы. Страстный, жадный шёпот. Её тёмные волосы разметались по подушке, она изгибалась в его руках, натягиваясь струной, и он отвечал — умело, горячо. Но посреди этого жара, посреди сбитого дыхания и сдавленных стонов, Артём вдруг поймал себя на дикой, невозможной мысли.
Он закрыл глаза и увидел Яну. Не Веру с её жгучей стрижкой и смелым декольте, а Яну. Светлые волосы, разбросанные по подушке. Голубые глаза, смотрящие на него не с вызовом, а с доверием. Тихий смех в самый пик — короткий выдох, будто от счастья.