Чтение онлайн

Но впервые она подумала о будущем и в этом будущем был не Артём. В будущем был Олег. Пока ещё не близкий, не родной, но уже тёплый.

Тем же вечером Артём вёз сына обратно домой и молчал. Ваня почти спал, клевал носом, но ещё боролся с дремотой. Хороший день. Правильный. Но внутри у Артёма скребло.

— Пап, а мама сегодня красивая была? — вдруг спросил Ваня сонным голосом.

— Что?

— Ну, ты утром сказал маме:«Выглядишь». А мама красивая была?

Артём сжал руль сильнее.

— Мама всегда красивая, — ответил он.

— А дядя Олег говорит, что мама сияет, — заметил

Ваня зевая. — Как лампочка.

Машина вильнула. Артём перестал дышать. Не на секунду, на целую вечность. В ушах зазвенело. Он смотрел на дорогу, но не видел её, перед глазами стояла картинка: чужой мужчина в его доме, с его сыном, с его Яной. Говорит«сияешь».

— Какой дядя Олег? — спросил Артём, и сам удивился, как жёстко прозвучал его голос.

— Мамин друг, — Ваня уже почти спал. — Он в теннис играет вместе с мамой. Он хороший. Добрый. Мне робота подарил.

В салоне повисла тишина.

Артём смотрел на дорогу и чувствовал, как внутри что-то скручивается в тугой, обжигающий узел. Это была ревность. Не осознание, не грусть, а самая настоящая, животная ревность. Она накрыла его с головой, лишила воздуха. Перед глазами встала картинка: чужой мужчина в его доме, с его сыном на руках, с его Яной. Смеётся, дарит роботов, говорит«сияешь». Имеет право. И от этого«имеет право» хотелось крушить всё вокруг. Бить кулаками по рулю. Кричать. Но он не мог. Потому что сам отдал это право. Сам. Своими руками.

Он сам ушёл. Он сам отказался. Он сам сказал:«чувства угасли». Он своими руками открыл дверь и выпустил её в другую жизнь. И теперь в этой жизни есть кто-то другой. Кто-то, кто видит её сияние. Кто-то, кому она, возможно, уже не скажет«не сейчас». И от этого ревность становилась только горше. Потому что злиться было не на кого. Только на себя.

Артём стиснул зубы так, что заломило челюсть, и прибавил скорость. Снег за окном падал всё гуще, но он не замечал. Он видел только её лицо и того, кто теперь был рядом с ней.

Темнота за окном сгущалась. Первый снег новой зимы падал на лобовое стекло и разбивался о дворники — мелкий, колючий, как пепел. Как то, что осталось от его прежней жизни. Он вёз сына домой, к ней. И впервые в жизни не знал, имеет ли право называть этот дом своим. А она сейчас сидела там, на их кухне, и, возможно, больше не ждала его.

Январь пришёл в город белым безмолвием.

Новый год отгремел салютами и затих, оставив после себя обёртки от подарков и запах хвои. Мороз рисовал на окнах замысловатые узоры, сугробы во дворах выросли так высоко, что детская площадка утонула в них по самые горки, а воздух стал колючим, звенящим, почти стеклянным. Дни сделались короткими, как вздох, и темнота наступала рано. Синяя, глубокая, беззвёздная. Но Яна больше не боялась темноты. Она научилась зажигать свет сама.

Этот Новый год они с Ваней впервые отмечали вдвоём. Только она и сын. Без Артёма, без его вечно уставшего молчания перед телевизором, без дежурного «нормально» на её предложение испечь пирог. Они купили живую ёлку — пушистую, пахнущую лесом, и Ваня сам вешал игрушки: кривовато, но с таким усердием,

что Яна не поправляла. А Олег принёс гирлянду и сказал, что ёлка должна гореть,«иначе Дед Мороз не найдёт». Он ушёл до полуночи, торопился к дочери, но Яна знала: он был рядом. И это было важнее любых слов.

Прошло чуть больше месяца с того декабрьского вечера, когда Олег впервые остался у неё. Совсем небольшой срок, но эти недели ощущались иначе, чем предыдущие месяцы одиночества. Они были наполнены не пустотой, а жизнью: теннис, разговоры, неспешные ужины, совместные прогулки с Ваней, который обожал Олега за его умение складывать бумажные самолётики и рассказывать смешные истории про теннисные матчи.

Яна не торопилась называть происходящее отношениями. Ей всё ещё было страшно, страх жил где-то под рёбрами, тихий, но не исчезнувший до конца. Олег это понимал. Он не давил, не требовал ярлыков, не спрашивал, кем они друг другу приходятся. Он просто был рядом. Спокойный, надёжный, настоящий.

И всё же что-то в ней менялось. Она чувствовала это кожей, когда просыпалась утром и первым делом проверяла телефон, есть ли от него сообщение. Она чувствовала это в теле, которое больше не помнило холода, оно тянулось, хотело, раскрывалось навстречу. Она чувствовала это в смехе, когда Олег шутил, она смеялась не из вежливости, а искренне, звонко, забыв о том, что когда-то думала, будто разучилась смеяться.

Сегодня была пятница.

Яна стояла у плиты и помешивала соус для пасты, когда в дверь позвонили. Она не ждала никого, Олег должен был приехать позже, после вечерней тренировки. Ваня играл в комнате, раскладывая на полу конструктор.

— Я открою! — крикнула она сыну, вытирая руки о полотенце.

На пороге стояла Елена Дмитриевна. В одной руке был пакет с домашними пирожками, в другой — яркий свёрток, перевязанный красной лентой. На лице — непроницаемое выражение, какое бывает у людей, которые долго держали новость в себе и наконец решились её озвучить.

— Не ждала? — спросила свекровь, проходя в прихожую и стряхивая снег с шапки. — А я вот решила без звонка. По-свойски. Не прогонишь? Подарки для Вани привезла, не получилось на Новый год заехать, сама приболела.

— Заходите, конечно, — Яна отступила, пропуская гостью. — Чай будете?

— Буду. И пирожки тоже будем.

Ваня, услышав слово«подарки», уже выбежал из комнаты. Глаза горели. Елена Дмитриевна, улыбнувшись своей особой, сдержанной улыбкой, протянула ему свёрток и через минуту мальчик уже тарахтел новой машинкой по полу коридора.

Они сидели на кухне, той самой, где Яна когда-то смотрела на рисунок Вани и думала, что её жизнь кончена. Теперь этот рисунок всё ещё висел на холодильнике, но рядом прибавился новый — бумажный самолётик, нарисованный кривоватой Ваниной рукой.

— Это дядя Олег научил, — пояснил тогда сын, и Яна, поколебавшись, всё же повесила рисунок на видное место.

Елена Дмитриевна это заметила. Она вообще всё замечала, возраст не притупил её цепкости, а скорее обострил.

— Говорят, у тебя мужчина появился, — сказала она без обиняков, размешивая сахар в чашке, в её голосе не было ни осуждения, ни удивления. — Сын мой ходит мрачнее тучи. Ваня проболтался про какого-то дядю Олега, а я уж сложила.

Яна не стала отпираться.