Чтение онлайн

Он уткнулся лбом в материнское плечо и закрыл глаза. Где-то внутри, под слоями гордости и ложной уверенности, наконец-то треснула та самая броня, которую он выстраивал месяцами. И в трещину хлынула боль. Острая, обжигающая, но почему-то отрезвляющая.

Случайная встреча произошла через полторы недели.

Был воскресный вечер. Торговый центр ещё жил праздником: гирлянды под потолком, новогодние скидки в витринах, музыка из кофейни на первом этаже. После Крещения всё это уберут, но пока город делал вид, что праздник продолжается. Артём заехал купить Ване

Яна и Олег шли по другую сторону стеклянного атриума.

Артём замер. Не просто остановился, его будто пригвоздили к месту. Сердце пропустило удар, потом другой, потом забилось гулко и неровно. Он вглядывался в силуэт своей бывшей жены, жадно следя за ней взглядом, и не мог поверить, что видит её не на экране телефона, а вживую. В двадцати шагах.

Она была в светлом свитере и джинсах, с распущенными волосами, которые мягкими волнами падали на плечи. Рядом шёл он — высокий, русый, широкоплечий.

Они не держались за руки. Они просто шли рядом, но в том, как они смотрели друг на друга, как наклонялись, когда говорили, как Яна смеялась над чем-то, что он сказал — во всём этом была такая лёгкость, такая интимность, что у Артёма перехватило дыхание. Не метафорически, а физически. Будто кто-то невидимый сдавил горло.

Артём стоял и смотрел, не в силах отвести взгляд. Чувствовал себя вором, подсматривающим в чужое окно. Но оторваться не мог. Каждая секунда этого наблюдения была для него пыткой и он сам продлевал её, потому что правда, даже самая мучительная, была лучше той лжи, в которой он жил последние месяцы.

Яна выглядела счастливой. Не показно счастливой, не для кого-то, не назло. Просто счастливой. Она улыбалась, и её улыбка была той самой, которую он когда-то называл«солнечной». Только теперь это солнце светило не ему. Оно светило другому и тот другой, судя по всему, знал ему цену.

Олег наклонился к ней и что-то сказал. Яна тихо рассмеялась и поправила ему воротник. Простое, машинальное движение, но такое... родное.

Артём чуть не задохнулся.

Так она делала только с ним, с Артёмом, когда они были вместе. Он помнил это прикосновение — лёгкое, почти невесомое. Помнил, как она улыбалась при этом уголками губ и отводила глаза. Он думал, что этот жест принадлежит ему. Оказалось, он просто был его временным хранителем. А теперь она дарит его другому. И даже не вспоминает о том, кому дарила раньше.

И тут Олег обнял её за талию. Легко, привычно, по-хозяйски. И Яна не отстранилась. Она чуть подалась к нему, принимая объятие. Её голова на секунду легла ему на плечо так естественно, будто всегда там была.

У Артёма внутри что-то рухнуло.

Он стоял как громом поражённый не в силах пошевелиться. Мимо текли люди с пакетами и колясками, кто-то задел его плечом и извинился, а он даже не обернулся. Перед глазами стояла картинка, которую он будет помнить до конца жизни: его женщина в руках другого мужчины.

Он вспомнил свой последний разговор с ней, когда бросил ей в лицо это дурацкое, жестокое:

— Не женщина. Друг. Мать.

Он сказал это женщине, которая сейчас шла под руку с другим — красивая, ухоженная, желанная. Женщине, на которую оборачивались прохожие. Женщине, которую другой мужчина обнимал с гордостью, а не с привычкой.

«Идиот. Какой же я идиот. Она была женщиной всегда. Все семь лет. Это

Даже в том растянутом свитере, который он называл«домашним». Даже с не выспавшимися глазами, когда Ваня болел. Даже тогда, в их последнее утро, когда он смотрел сквозь неё и видел только«мать» и «друга». Она была женщиной. А он ослеп. Забыл, как смотреть.

Яна и Олег скрылись за поворотом. Растворились в толпе, унося с собой ту лёгкость, которая так мучительно ранила его. А Артём всё стоял, сжимая в кармане бесполезный теперь телефон. Внутри у него всё оборвалось и полетело в пропасть. Тот самый звук — треск разрываемой ткани, который он уже слышал однажды, когда говорил ей о разводе. Только теперь этот звук раздавался внутри его собственной грудной клетки. Он сам стал тем, что разорвалось.

Он развернулся и пошёл прочь, не купив сапог. Ему было всё равно. Ему было нечем дышать.

В машине он долго сидел, не заводя двигатель. Смотрел, как снег заметает лобовое стекло, крупные хлопья ложились на стекло и таяли, как его надежды. Мать была права. Яна больше не та женщина, которую он оставил. Она другая. Сильная. Счастливая. И этой новой Яне он, возможно, действительно был уже не нужен.

Телефон завибрировал в кармане. Артём глянул на экран. Вера. Опять. Он сбросил звонок не глядя и впервые за долгое время испытал не облегчение от женского внимания, а глухое, тошнотворное отвращение к себе. Вера, Алина, та, чьё имя он уже забыл — все они были частью одного и того же самообмана. Все они были попыткой заполнить пустоту, которую нельзя заполнить чужим телом.

Артём вдруг понял, что больше не хочет случайных женщин. Не хочет фастфуда. Не хочет пустоты. Он хочет домой. Туда, где пахнет ромашкой. Где на холодильнике висит детский рисунок — неровное солнце с лучиками, подписанное печатными буквами«МАМА». Где смеётся Яна, и этот смех звучит для него, а не для кого-то другого.

Вот только имеет ли он ещё право хотеть?

Она поправила воротник другому. Она положила голову на чужое плечо. Она улыбнулась, той самой улыбкой, не ему. Она, возможно, уже сказала тому мужчине«да». Или скажет завтра. Или через месяц. И он, Артём, не имеет никакого права спрашивать. Он сам отдал это право. Своими руками. Своими словами.

— Чувства угасли, — прошептал он вслух, и собственный голос показался ему чужим.

Какая ложь. Какая чудовищная, непростительная ложь. Чувства не угасли. Он просто похоронил их заживо и решил, что так удобнее. А теперь они восстали из мёртвых и требовали ответа.

Артём завёл двигатель и тронулся с места. Снег продолжал падать крупными хлопьями. За окном проплывали огни витрин, украшенных к Новому году: золотые олени, серебряные шары, мигающие гирлянды. Город праздновал, но ему казалось, что праздник отменили. Для него — отменили. Возможно, навсегда.

Он ехал в съёмную квартиру, которую никогда не называл домом. И впервые за всю дорогу он не думал о Яне. Он думал о себе — таком, каким он стал за эти четыре месяца. О человеке, который променял семью на свободу и обнаружил, что свобода — это просто другое название одиночества. О человеке, который сказал женщине «ты не женщина» и увидел, как она расцвела без него. О человеке, который лежал в чужих постелях и ни разу не почувствовал тепла.

И это было самое страшное. Не то, что она ушла. А то, кем он стал без неё.