Чтение онлайн

— Ты... — начала я, но не знала, что сказать.

— Я что?

— Ты другой, — сказала я наконец. — Не такой, как обычно.

Он молчал долго. Потом вышел из меня, перевернул меня на спину, посмотрел в глаза.

— А ты — такая же, — сказал он. — Только ещё лучше.

— Это комплимент?

— Это признание.

Он поцеловал меня — мягко, нежно, совсем не так, как до этого. И я почувствовала, как подступают слёзы — от счастья, от страха, от понимания, что это конец.

— Спи со мной, — попросила я. — Не сейчас... просто... обними.

Я знала, что завтра

он узнает. Что завтра всё кончится. Но сейчас, в его объятиях, тёплом, безопасном, я позволила себе поверить, что у нас есть время.

Я уснула — впервые за много лет — крепко и без снов.

Глеб

Она уснула на моём плече.

Я лежал и смотрел в потолок. Впервые за три дня не слышал стука за дверью. Мне было хорошо — так хорошо, что было страшно.

И именно в этом спокойствии мысль, которую я гнал три дня, поднялась медленно и встала надо мной во весь рост.

Завтра придёт ответ от моего человека. Завтра я узнаю фамилию её отца.

Я лежал, обнимая спящую женщину, и понимал, что это, может быть, последняя ночь, когда мне можно её обнимать вот так — не зная. Что завтра между нами, возможно, ляжет что-то, чего не переступить.

Я притянул её ближе. Она что-то пробормотала во сне и прижалась.

«Ещё не сейчас», — подумал я.

Пусть будет ещё эта ночь.

Завтра я открою дверь.

Соня

Я проснулась под утро, как просыпаюсь всегда — рано, резко.

Он спал, обняв меня. Лицо во сне было незнакомым — мягким, без брони. Тем лицом, которое, кроме меня, не видит никто.

Я смотрела на него и думала: я могла бы не делать этого. Могла бы остаться в этой постели. Могла бы прожить остаток дней, делая вид, что конверта с назначенным днём не существует.

Только одно мешало этой мысли.

Тот день всё равно придёт.

Я ничего не закладывала «на неделю». Я завела его и выбросила ключ, нарочно, чтобы не смогла передумать. И вот я лежу рядом со спящим, которого этот день сожжёт — и не могу ни остановить, ни отодвинуть.

Я встала, тихо оделась. Перед уходом посмотрела на него ещё раз — на мягкое лицо, на руку, которая искала меня во сне, даже когда я ушла.

— Ещё не сейчас, — прошептала я.

Я поехала домой. И перед тем как лечь, достала то, что собрала за этот месяц. Свежее. Сегодняшнее. Один кирпич, которого не хватало старому письму.

Мне оставалось одно действие. Дописать. Добавить это к тому, что уже лежит и ждёт.

Я держала палец над этим дольше, чем держала над чем-либо в своей жизни.

И не дописала.

Не нажала. Закрыла, не тронув, и убрала туда, где оно так и осталось лежать — не в письме. При мне. Со мной.

Это было единственное, что я смогла для него сделать. Жалкое, бессмысленное — потому что старого хватит и без нового. Но это было всё, что было в моей власти.

Я заплакала.

Назавтра он узнает фамилию.

Назавтра всё кончится.

Но в

эту ночь мы оба ещё не знали — и оба, каждый со своей стороны, держались друг за друга так, будто знали.

Глеб

Ответ пришёл утром, в десять сорок, обычным сообщением, каких я получаю по сто в день.

«Отец — Гущин Николай Сергеевич, инженер, субподрядчик. Проект 2015 г. Признан виновным, разорён, долги. Покончил с собой в 2016-м. Дочь — Софья Николаевна Гущина, после совершеннолетия — Климова, по матери».

Я прочитал это стоя, у окна своего кабинета, с телефоном в руке.

И не почувствовал ничего.

Так бывает, когда удар слишком силён: первую секунду тело ещё не знает, что в него попали. Я стоял, перечитывал четыре строчки и ждал, когда дойдёт, и оно не доходило, потому что в этих четырёх строчках было слишком много всего сразу, чтобы поместиться в одного человека.

Гущин.

Я говорил себе десять лет, что не помню фамилии того подрядчика. Я так часто себе это повторял, что поверил. А сейчас прочитал — «Гущин» — и понял, что помнил всегда. Я не забыл фамилию. Я её спрятал. Загнал в ту тёмную комнату, запер и сказал себе, что комнаты нет.

Гущин — это был тот, маленький, неудобно честный, на которого я в двадцать один год «увёл ответственность туда, где не так жалко». Я придумал это сам. Я тогда гордился, как чисто вышло.

А у него была дочь.

Дочь сидела за стеклом, в десяти шагах от меня. Дочь варила мне неправильный чай. Дочь спала вчера у меня на плече.

Софья Николаевна Гущина.

Я наконец почувствовал. Дошло. Будто пол ушёл из-под ног, и я схватился за подоконник, чтобы не покачнуться.

Соня

Я поняла, что что-то случилось, ещё до того, как он вышел из кабинета.

Я считываю его, как он считывает всех, — за недели я выучила каждое его движение наизусть. И в то утро, около одиннадцати, через стекло, я увидела, как он застыл у окна с телефоном в руке. Не двинулся. Долго. Слишком долго для человека, который не делает лишних движений.

А потом он положил телефон экраном вниз — я знаю этот жест, я сама так делаю, когда не хочу видеть то, что на экране, — и обернулся ко мне через стекло.

И посмотрел.

Не так, как смотрел все эти недели. Не как на женщину, с которой спит. Не как на тихую умную Климову за соседней стеной. Он посмотрел на меня так, как смотрят, когда наконец увидели — целиком, до дна, всё, что ты прятал.

У меня внутри всё опустилось.

Десять лет я была той, кто считает. Той, кого не видно. Той, кто всё знает про других, а про себя не даёт знать никому. И вот за одно стекло от меня стоял человек и смотрел на меня так, что я поняла: меня посчитали. Второй раз в жизни. Первый был Игорь, в пустом коридоре. Теперь — он.