Северный счёт
Шрифт:
И тогда я сделал то, чего не делал никогда. Я перестал искать обход.
Я просто сел и признал: я это сделал.
Я.
Не «времена», не «они меня вынудили», не «так получилось». Я выбрал, чтобы упал он. Я убил человека — медленно, чужими руками, бумагами, но убил. И десять лет жил, считая себя обиженным, на деньги, ради которых его и стёр.
Странно: когда я это признал, мне не стало легче. Но стало… твёрже. Будто я впервые встал на землю, а не на удобную ложь о себе.
А потом, поверх всего этого, шла она.
Соня.
Дочь
Я перебирал наш месяц заново, теперь уже зная всё. И вот что не давало мне покоя.
Если она пришла меня уничтожить и сделала это — то зачем приходила в контору каждый день после того, как я узнал? Зачем сидела за стеклом, бледная, и смотрела на меня так, будто рушится не только мой мир, но и её? Палач не смотрит так на казнимого. Палач уходит, сделав работу.
Она не уходила.
Я гнал эту мысль. Мне было удобнее считать её хладнокровным врагом, который довёл партию до конца, — потому что врага можно ненавидеть, а ненависть держит на плаву. Но я слишком хорошо умею читать людей, чтобы обмануть самого себя. Я видел её лицо в тот день, когда всё рухнуло. Это было не лицо победителя.
Это было лицо человека, которого его собственная победа убивает вместе со мной.
Я не понимал. В письме всё сходилось — она враг, она пришла за этим, она сделала это. А лицо не сходилось. А лицо я выучил наизусть за наш месяц.
И где-то под развалинами всего, что я потерял, шевельнулась мысль, за которую я уцепился, потому что больше уцепиться было не за что: я чего-то не знаю. В этой истории есть ещё одна страница, которой не было в письме. И написать её может только она.
Вечером ко мне в пустую тёмную контору поднялся последний из моих десяти. Лёша. Тревожный мальчик, который всегда уходил оглядываясь.
Он не ушёл, как остальные. Он поднялся ко мне, потоптался в дверях и сказал, не поднимая глаз:
— Глеб Сергеевич, я… я остаюсь. Если можно. Пока всё это. Кто-то должен бумаги вести.
Я посмотрел на него. Мальчик, которого я столько раз осаживал, которого все остальные звали моим самым запуганным сотрудником, — единственный, кто остался, когда от меня побежали все.
— Почему? — спросил я. Честно спросил. Я не понимал.
Он пожал плечами, всё так же не глядя.
— Вы тогда, в декабре, нашли мою ошибку и не уволили. Сказали по-человечески. Я думал, вы зверь, а вы… — он замялся. — Я просто решил, что не побегу.
И я, человек, который за три дня потерял состояние, имя и женщину, чуть не сломался именно на этом. На тревожном мальчике, который остался, потому что один раз я повёл себя по-людски.
Значит, можно. Значит, во мне это есть. Я повёл себя по-людски один раз с Лёшей — и он это запомнил, и вернул, когда всё рухнуло.
Я десять лет считал чужие этажи. А оказалось, счёт ведут и мне — и в этом счёте идут не только мои грехи, но и редкие разы, когда я был человеком. Их было до обидного мало.
Я решил, что пора это исправить. Пока ещё осталось чем.
— Оставайся, — сказал я Лёше. — Только зарплату пока платить нечем.
—
Я знаю, — сказал он. — Я посмотрел.И впервые за три дня я почти улыбнулся.
Глава 23. Пепел
Я закрыла счёт, к которому шла десять лет, и оказалось, что за ним ничего нет.
Я почему-то думала, что будет иначе. Что когда тот день придёт и письмо уйдёт, во мне что-то встанет на место — щёлкнет, как встаёт последняя цифра в сошедшемся расчёте. Десять лет я жила ради этого щелчка. Я отказывала себе во всём — в людях, в отдыхе, в жизни, — потому что у меня была цель, и цель оправдывала пустоту.
Цель исполнилась. Глеб уничтожен. Те, кто был с ним в пятнадцатом, тоже получат своё — письмо не разбирает.
А щелчка не было.
Было хуже, чем пусто. До этого дня у меня хотя бы была работа — нести счёт. Теперь и её не стало. Я сидела в своей съёмной квартире, в которой и раньше ничего не было, а теперь не стало и смысла, ради которого я терпела это «ничего». Я не ходила на работу — её не было. Я не ела толком, не потому что горевала, а потому что забывала. Я смотрела в окно на чужой город и впервые в жизни не знала, что мне делать со следующим часом.
Я отомстила за папу.
Папе от этого не стало ни на грамм легче, потому что папы нет. А мне стало только хуже, потому что теперь у меня не было ни папы, ни цели, ни Глеба.
Я закрыла счёт и сожгла вместе с ним саму себя. И сидела на этом пепелище и не понимала, зачем выжила.
На четвёртый день написала Полина.
Я увидела её имя на экране и испугалась так, как не пугалась даже в день, когда Глеб всё узнал. Глеб был враг — пусть любимый, но враг, мне было, чем перед ним держаться. Полина была не враг. Полина меня любила. Я вошла в её жизнь, чтобы через неё дотянуться до других, я считала её ходом в своей партии — а она поила меня чаем, дралась за мою зарплату, пересадила к себе, звала своей.
Я предала единственного человека, который меня просто любил. Без счёта. Ни за что.
Сообщение было короткое.
«Нам надо поговорить. Завтра, в три, кафе на Покровке. Приходи».
Я могла не пойти. Я уже один раз позволила себе слабость — промолчала про письмо, спряталась от честного разговора, — и знала теперь, чем это кончается. Второй раз прятаться я не имела права.
Я пошла.
Их было двое.
Я вошла в кафе и сразу увидела: Полина не одна. Рядом с ней сидела Ева — жена Кирилла, та самая, дерзкая, которую весь холдинг знал и слегка побаивался. Я поняла, зачем Полина её взяла. Не судьёй. Опорой. Человек идёт на тяжёлый разговор не один, когда боится, что не выдержит сам.
Я села напротив них. Спиной к залу, лицом к тем, от кого придёт удар. Старая привычка. Только теперь удар был заслуженный.
Полина смотрела на меня и молчала. Лицо у неё было не злое — хуже. Растерянное. Лицо человека, которого ударили оттуда, откуда не ждут.
— Я всё знаю, — сказала она наконец. — Про твоего отца. Про пятнадцатый год. Про то, зачем ты пришла в холдинг. — Голос дрогнул. — И про то, что я для тебя была дорогой к ним. Способом подобраться. Я правильно понимаю?
— Правильно, — сказала я.