Северный счёт
Шрифт:
— Хорошо, — сказал он с убийственным спокойствием человека, который сейчас зайдёт с тяжёлой артиллерии. — Пари.
— На что.
— Если права я — вы завтра приходите в десять, а не в восемь. Высыпаетесь. Хоть раз.
Я не нашлась сразу. Это было… неожиданно. Я готовилась к чему угодно, только не к тому, что человек поставит на кон моё «выспаться».
— А если права я? — спросила я.
Он подумал.
— Тогда я завтра приду в десять. И вы будете знать, что заставили Глеба Сторожева опоздать. Это, насколько я успел вас узнать, для вас лучшая награда.
Он был прав. Это была
— Почему вы вообще поставили на это? — спросила я. — На моё «выспаться».
Он пожал плечами, будто это очевидно.
— Вы приходите в восемь и уходите последней. У вас под глазами всё темнее. Я держу вас рядом не для того, чтобы вас угробить.
Он сказал это ровно, по-деловому, и сразу уткнулся в справочник, будто и не говорил ничего. А я сидела и держала в себе эти слова, как держат в кулаке что-то, что боишься обронить. Десять лет никто не замечал, во сколько я ухожу и что у меня под глазами. Меня замечал только один человек в этом городе — Игорь, и тот по долгу службы. А этот заметил просто так. И поставил на это пари, чтобы заставить меня поспать.
Мы открыли справочник.
Права была я.
Конечно, я была права — я всегда права в том, что касается слов, я на словах живу, я каждое слово в своей жизни взвешиваю по три раза, потому что одно неверное слово может стоить всего. Запятая была лишняя. Справочник подтвердил, пункт такой-то, исключение такое-то.
Я ждала, что он разозлится. Цари, которых боятся, не любят проигрывать девочкам в очках, я насмотрелась.
Он откинулся в кресле, посмотрел на меня долго и сказал:
— Вы невыносимы.
И в том, как он это сказал, не было ни капли того, что говорят, когда человек невыносим. Было что-то другое, тёплое, чему я не знаю названия, потому что мне это никто никогда не говорил.
— Я знаю, — сказала я. — Поэтому я и работаю одна. Невыносимых не держат в командах.
— Я держу, — сказал он.
Просто. Между делом. И вернулся к экрану.
Я смотрела на его профиль в свете монитора и поймала себя на том, что улыбаюсь — по-настоящему, не той улыбкой, которую я надеваю, а той, которая случается сама. Я давно разучилась этой второй. Я не помнила, что у меня есть лицо, которое умеет так.
Дальше мы перестали работать и стали спорить просто так.
Выяснилось, что он считает, будто бы есть правильный способ заваривать чай, и этот способ — единственный, и все остальные люди заваривают чай неправильно. У него для этого был отдельный чайник, отдельные листья в жестяной банке без надписи, какая-то температура, какое-то время — целый обряд, который он проделывал точными скупыми движениями, как делает всё. Я нарочно, глядя ему в глаза, залила свою заварку из обычного кулера, кипятком, как варвар. Он посмотрел на это так, будто я при нём порвала чертёж.
— Вы это пить не будете, — сказал он с искренней болью.
— Уже пью, — сказала я и отпила.
Гадость, конечно. Но дело было не в чае.
— Это самое высокомерное, что я от вас слышала, — сказала я. — А я от вас слышала, как вы сравниваете себя с человеком, которого «обокрали», хотя у вас триста квадратов и две машины.
— Это разные вещи, — сказал он.
—
Это абсолютно одинаковые вещи, — сказала я. — Вы просто привыкли, что вам никто не возражает, потому что вас все боятся.— Вы не боитесь.
— Я вас просчитала, — сказала я. — Кого просчитал — того не боишься.
Это была правда, прочитанная не в ту сторону, как всегда. Он услышал в ней комплимент. Я сказала её про другое.
Он рассказал мне, что в детстве хотел строить мосты — настоящие, через реки, — и что инженер в нём так и не умер, просто пересел с мостов на деньги, потому что деньги — это тоже конструкция, просто из цифр. Я слушала и думала: вот он, тот мальчик, который хотел строить, а вырос в того, кто научился рушить так, чтобы упал не он. И между мальчиком с мостами и мужчиной с моим папой под ногами — всего одна «неточность».
Я не сказала этого. Я смеялась над его чаем.
Мне было хорошо.
Мне было так хорошо, что я не сразу заметила, как мне страшно.
Это приходит теперь так — внахлёст. Сначала тепло, потом ужас, и второе всегда чуть позже первого, как гром после молнии: сначала видишь вспышку, потом доходит звук.
Я сидела в его конторе, в восемь вечера, спорила о чае, смеялась настоящим лицом — и вдруг услышала гром.
Я подумала: я могла бы так жить.
Просто так — спорить о запятых, проигрывать ему пари на «выспаться», слушать про мосты. Я двадцать пять лет не жила, я готовилась. А оказывается, жизнь — вот она, вот этот дурацкий вечер, и она такая простая, и её можно просто взять.
Нельзя.
Мне нельзя. Потому что у этой жизни есть цена, и цена — забыть, кто он и что он сделал. А я не имею права забыть. У меня дома лежит письмо, которое помнит за меня, даже когда я смеюсь над его чаем. Письмо не смеётся. Письмо считает дни.
Я посмотрела на часы и сказала, что мне пора.
— В среду я приду в десять, — напомнил он. — Проигравший держит слово.
— Я прослежу, — сказала я.
И поехала домой, и всю дорогу держала в себе этот вечер, как держат в ладонях что-то тёплое в мороз, зная, что оно вот-вот остынет.
Дома я первым делом — раньше пальто, раньше всего — сказала себе, в тёмной прихожей: «ещё не сейчас».
Я говорю это себе, не письму. Письму всё равно — оно лежит, где лежит, со своим назначенным днём, и день этот идёт ко мне сам, считает за меня, пока я смеюсь над его чаем. От меня не нужно ничего. Я не могу его ни приблизить, ни отодвинуть. «Ещё не сейчас» — это всё, что я умею ему сказать, и это даже не ему, а себе: потерпи, ещё не сегодня, ещё есть время.
И вот тут, в тёмной прихожей, я впервые за всё это время поймала себя на жуткой, тихой мысли.
Я сказала «ещё не сейчас» — и почувствовала не привычную злость, не ужас, не вину.
Я почувствовала, что не хочу говорить это вечно.
Я хочу однажды сказать другое слово.
То, которого в моём письме нет. То, которое я выкинула три года назад своими руками.
«Никогда».
Я очень испугалась. Сильнее, чем когда-либо боялась его. Сильнее, чем боялась себя.
Потому что хотеть сказать «никогда» — это и значило то самое слово, которое я себе всё ещё запрещаю.