Чтение онлайн

Быстро набираю скорую, пальцы скользят по экрану, срываются, приходится нажимать снова. Дрожащими руками делаю Лере искусственное дыхание — чувствую под ладонями хрупкость её рёбер, прохладу кожи. Зову её, прошу не оставлять меня:

— Лера, очнись! Слышишь меня? Держись, пожалуйста, держись!

Голос срывается, в горле ком, дышать тяжело. Меня перекрывает от того, что я вижу. Бледность её лица, неподвижность, тишина — всё это впивается в сознание, как осколки стекла. Я не хочу её терять, не хочу.

Продолжаю приводить её в чувства, надавливаю на грудь, вдыхаю воздух в её лёгкие — раз, ещё

раз. Но она не реагирует. Пот стекает по лбу, попадает в глаза, дыхание сбивается, а внутри всё сжимается от ужаса.

В какой-то момент меня буквально отдирают от неё — чьи-то сильные руки отрывают меня, разворачивают. Поднимаю глаза и вижу людей в синей одежде. Медики. Скорая приехала. Они сейчас сделают всё, что нужно, вернут её мне. В груди вспыхивает слабый огонёк надежды — такой хрупкий, что кажется, дунь — и погаснет.

Сижу в углу балкона, наблюдаю за их профессиональными действиями. Руки дрожат так сильно, что я сжимаю их в кулаки до боли — лишь бы хоть как-то успокоиться. Слышу короткие, чёткие команды медиков, звук оборудования. Они работают быстро, слаженно, без лишних слов — и эта собранность вселяет крошечную уверенность.

А потом — носилки и дорога до больницы. Всю дорогу как в тумане. Мир вокруг размыт, звуки приглушены, будто меня накрыли толстым одеялом.

Я ничего не слышал и не видел, кроме Леры: её бледное лицо, едва заметное движение груди, провода, тянущиеся к монитору. Медики что-то спрашивали — я отвечал на автомате, голос звучал откуда-то издалека. Про мужика, лежащего под балконами отеля, которого было уже не спасти…

И где-то в глубине души я злорадствую, но радость не может быть полной, пока Лера без сознания.

В больнице — суета, беготня, хлопанье дверей. Реанимация и тишина в коридоре. Давящая, глухая, убивающая всё внутри. Я мечусь из угла в угол, потом сажусь, вскакиваю снова — не могу найти себе места. Ладони липкие, во рту сухо, каждый шаг отдаётся гулом в голове.

Мой мир замкнулся в этой палате. Весь фокус — на дверь в ожидании доктора. Смотрю на неё, не отрываясь, будто от этого зависит её жизнь. В висках стучит: «Пусть будет жива. Пусть выживет».

Мысль повторяется, как мантра, заполняет собой всё — вытесняет страх, боль, сомнения. Только это сейчас имеет значение.

Лера

Плохое самочувствие — не самое плохое, что приходит с пробуждением.

Голова идёт кругом, будто мир раскручивают на бешеной карусели. Всё видится размытыми силуэтами, контуры предметов плывут и дрожат, сливаясь в грязно-серые пятна. Дикая боль в горле вспыхивает при каждом вдохе — словно туда насыпали раскалённого песка. Пиликанье аппаратов, ритмичное и монотонное, подсказывает, что я нахожусь в больнице. Звук этот проникает в сознание, как надоедливый комар, бьющийся о висок.

Медленно, мучительно медленно поворачиваю голову. В углу палаты, на жёстком пластиковом кресле, прислонившись головой к стене, спит Назар. Его поза неестественно скованная, будто он пытался задремать на минуту, но провалился в тяжёлый, нездоровый сон. Плед, наброшенный на плечи, съехал, обнажая рукав рубашки.

Поднимаю руки и вижу катетер с капельницей. Тонкая игла в вене, прозрачная трубка тянется

к флакону, из которого капля за каплей поступает что-то в мою кровь. Очень странно. Что со мной произошло? Память как в тумане — густой, липкий, непроницаемый.

Последнее, что я помню, — как собиралась на самолёт. Суета, спешка, чемодан, брошенный открытым на кровати, билеты в дрожащих пальцах. Куда я хотела лететь? Напрягаю память до боли в висках, до пульсации в затылке, и наконец вспоминаю. Биологическая мать. Я с ней хотела встретиться. А что дальше?

Чёрт! Что с памятью? Как я вообще здесь оказалась? Вопросы множатся, стучат в черепе, как молоточки.

Хочу позвать Назара, но вместо имени вылетает лишь хрип — сухой, каркающий, будто из меня вырвался звук сломанного механизма. Кашлять больно, каждый спазм отдаётся в горле и груди острой вспышкой. Своими действиями я бужу Назара.

Он резко вскидывает голову, моргает, приходит в себя и тут же подбегает ко мне. Глаза расширены, в них — тревога, усталость и невероятное облегчение.

— Очнулась, — выдыхает он с таким видом, будто держал дыхание несколько часов.

Его лицо осунулось, под глазами — тёмные синяки, глубокие, как ямы. Волосы взъерошены, рубашка помята, рукава закатаны. Всё это выглядит так, будто он здесь уже не первый день — и не спал толком всё это время.

— Я позову врача, — говорит он чуть дрогнувшим голосом. — А потом всё расскажу.

Крепко сжимает мою ладонь — тепло его руки пробивается сквозь туман боли и слабости, — и тут же отпускает, чтобы уйти. Я смотрю ему вслед, чувствуя, как страх и растерянность медленно отступают, уступая место робкой надежде.

Но тут же накрывает паника — липкая, удушающая, будто воздух вокруг сгущается и давит на грудь. Я боюсь остаться одна. В голове навязчиво крутится одна и та же мысль: если никого со мной не будет, может случиться что-то нехорошее, необратимое. Сердце колотится так сильно, что отдаётся в висках, а дыхание сбивается, застревая где-то в горле.

Снова пытаюсь позвать Назара, но вместо голоса — лишь хрипы и кашель, разрывающий горло острой, режущей болью. Каждый выдох отзывается жжением, будто внутри всё исцарапано, обожжено.

Врач с медсестрой приходят быстро — почти мгновенно, как будто они ждали за дверью. Я смотрю на них как на спасителей. Хотя они и являются таковыми. Их белые халаты кажутся островком безопасности в этом хаосе. Но мысль всё равно царапает сознание: если я в больнице, значит, со мной что-то произошло. Что-то серьёзное.

Пока доктор проверяет мои рефлексы и ровным, спокойным голосом объясняет, что со мной, в памяти обрывками всплывают эпизоды.

Страшные эпизоды — размытые, искажённые, будто снятые сквозь мутное стекло. Они наплывают волнами: чьи-то голоса, резкие движения, ощущение беспомощности… Всё это будто было во сне. Но чем больше я цепляюсь за эти образы, тем чётче они становятся.

И вот — вспышка. Я вспоминаю всё. До последнего момента. До того мгновения, когда мир перед глазами потемнел, а тело перестало слушаться. Воспоминания обрушиваются на меня, как ледяной водопад, — и всё встаёт на свои места. Теперь понятно, откуда этот животный страх одиночества. И понятно, почему горло болит так, будто его сдавили железной рукой.