Чтение онлайн

Опасная штука.

— А ты? — спросила я, когда мы снова остались с вином и друг другом. — Часто водишь женщин сюда?

Матвей покачал головой.

— Нет.

— Не любишь рестораны?

— Не люблю случайность в людях.

— А я, значит, не случайность?

Он посмотрел так, что у меня сердце опять дало сбой.

— Нет, Арина. Ты как раз совсем наоборот.

Мне хватило ровно вдоха, чтобы ответить что-нибудь привычно колкое.

Именно в этот момент зазвонил его телефон.

Матвей посмотрел

на экран — и лицо у него изменилось мгновенно.

Я почувствовала это раньше, чем он успел ответить.

— Да, — сказал он уже совсем другим голосом.

Пауза.

Он резко выпрямился.

— Что значит “температура сорок”? Где врач? … Почему мне звоните только сейчас? … Я еду.

Он сбросил вызов и встал.

У меня уже все внутри похолодело.

— Лиза?

— Да.

— Что случилось?

— Няня говорит, резко поднялась температура, ее знобит, врача пока нет.

Я уже тоже поднималась, схватив сумку.

— Поехали.

— Арина, не нужно.

Я уставилась на него.

— Ты серьезно сейчас?

Он будто только в этот момент понял, что сказал не то.

— Прости. Поехали.

Мы вылетели из ресторана почти бегом.

В машине Матвей был сосредоточен так страшно, что мне хотелось хоть как-то дотянуться до него, но я не знала, имею ли право.

— С ней часто так бывает? — спросила я тихо.

— Нет.

— Это может быть что-то серьезное?

— Не знаю.

И вот это “не знаю”, сказанное таким тоном, было страшнее всего.

Потому что в нем не было привычной уверенности.

Только страх.

Настоящий.

Человеческий.

Я медленно положила ладонь поверх его руки на коробке передач.

Просто на секунду.

Матвей не посмотрел на меня.

Но пальцы его чуть разжались.

И он не убрал руку.

Остаток дороги мы ехали молча.

Так закончилось наше первое свидание.

Точнее — так оно только началось по-настоящему.

Лиза лежала в своей комнате, красная, мокрая от пота и какая-то слишком маленькая для всей этой высокой температуры.

Меня будто ударило изнутри, когда я увидела ее лицо.

Дети вообще не должны так выглядеть.

Матвей сразу опустился рядом на кровать, коснулся лба дочери и побледнел так, что даже мне стало страшно.

— Пап…

Голос у нее был слабый, сиплый.

— Я здесь, — сказал он мгновенно. — Я здесь, малыш.

Эта фраза что-то сделала со мной.

Что-то очень женское, очень болезненное.

Потому что иногда любви достаточно просто в этих двух словах.

Врач приехал через двадцать минут — молодой, собранный, с усталым лицом человека, который за один вечер уже видел слишком много чужой паники. Осмотрел Лизу, послушал, проверил горло, задал вопросы.

— Похоже на острый вирус, — сказал он наконец. — Пока ничего критического не вижу, но

температура высокая, сбиваем, наблюдаем ночь. Если будет рвота, судороги, сыпь или температура не начнет снижаться — сразу в стационар.

Матвей кивнул.

Слишком коротко.

Слишком сдержанно.

Я стояла чуть в стороне, держа наготове стакан воды, жаропонижающее, полотенце — все подряд, лишь бы не чувствовать себя бесполезной.

Когда врач уехал, Лиза задремала.

Няня ушла вниз.

В комнате остались только мы с Матвеем и тихо работающий увлажнитель воздуха.

Он сидел у кровати, наклонившись вперед, локти на коленях, сцепленные руки. В этой позе было столько сдерживаемого напряжения, что у меня заболело горло.

— Матвей, — тихо сказала я. — Ей станет легче.

Он кивнул, не оборачиваясь.

— Знаю.

Но по голосу было ясно — ничего он сейчас не знает. И не хочет знать никакие рациональные слова.

Я подошла ближе.

Положила руку ему на плечо.

Он накрыл ее своей ладонью почти сразу.

— Спасибо, что поехала, — произнес он хрипло.

— Даже не думай благодарить за такое.

— Все равно спасибо.

Я опустилась на корточки рядом, чтобы не нависать над ним.

И только тогда увидела, насколько он вымотан.

Не просто сегодняшним вечером.

Всем.

Всей этой жизнью, где ты должен быть сильным за двоих, а иногда и за троих, и никто не отменяет ни работу, ни страх, ни чувство вины.

— Ты давно один с ней? — спросила я осторожно.

Матвей смотрел на спящую дочь.

— Почти три года.

— Ее мама не участвует?

Он долго молчал.

А потом, все так же не глядя на меня, сказал:

— Участвует отсутствием.

Я сжала губы.

— Это не шутка, я понимаю.

— И не трагедия, которую хочется обсуждать. Просто факт. Она не захотела быть матерью. Сначала думала, что сможет, потом — что научится, потом — что ей просто тяжело. А потом однажды сказала, что задыхается и не обязана ломать свою жизнь о чужие ожидания.

Я слушала, не дыша.

— И ушла?

— Да.

— Совсем?

Он кивнул.

— Поначалу еще звонила. Приезжала пару раз. Потом все реже. Сейчас может написать раз в несколько месяцев. Подарок на день рождения прислать. Лиза знает, что мама есть. Но не ждет ее.

В груди у меня все сжалось.

— Господи…

Матвей усмехнулся.

Без радости.

— Вот и я сначала так же реагировал.

— Как она могла?

— Очень просто. Люди всегда могут выбрать себя.

Я вздрогнула.

Потому что это было сказано не про нее одной.

Про всех, кто однажды уходит, оставляя другого разбираться с руинами.

— Поэтому ты так зацепился за Лизу? — спросила я почти шепотом. — Потому что остался для нее единственным взрослым, который точно не исчезнет?