Чтение онлайн

Я продолжила, глядя в чашку:

— И самое унизительное было даже не это. А то, насколько спокойно он об этом говорил. Как о смене тарифа на телефоне. Будто любовь — это просто неудобная опция, которую можно отключить.

В комнате было тихо.

Потом Матвей встал.

Обошел стол.

И, ничего не спрашивая, ничего не комментируя, просто остановился рядом.

Слишком близко, чтобы не почувствовать.

Но не касаясь.

— Арина, — сказал он очень тихо. — Он был идиотом.

Я подняла голову.

— Это не помогает.

—

Знаю.

— Тогда зачем говорите?

Он посмотрел на меня так, что у меня снова сбилось дыхание.

— Потому что, если не могу сейчас убрать вашу боль, то хотя бы хочу, чтобы рядом с ней было что-то еще. Не равнодушие.

Господи.

Ну зачем.

Зачем он это говорит так, будто каждое слово сначала проходит через что-то настоящее?

Я встала слишком резко.

Чашка осталась на столе.

Расстояние между нами исчезло само собой.

Или мне так только показалось.

— Матвей…

Я не знала, что хотела сказать.

Остановись?

Еще слово?

Не смотри так?

Поцелуй меня, пока я не опомнилась?

К счастью или несчастью, решать пришлось не мне.

Он поднял руку — медленно, давая возможность отстраниться.

Коснулся большим пальцем моей щеки.

Так легко, будто проверял, настоящая ли я.

И все.

Этого оказалось достаточно.

Я первая потянулась к нему.

Почти не думая.

Почти не дыша.

Почти не веря, что делаю это.

Его губы встретили мои сразу — будто он ждал, сдерживался, считал секунды до этого момента.

Поцелуй был не нежным.

Нет.

Он был осторожным только первую долю мгновения.

А потом — честным. Голодным. Глубоким. Таким, от которого у женщины подкашиваются колени не потому, что она слабая, а потому что слишком долго этого хотела и слишком старательно себе запрещала.

Я схватилась за его плечи.

Он обнял меня за талию.

Притянул ближе.

Слишком близко.

Правильно близко.

И в этом было столько накопленного — злости, искры, любопытства, притяжения, несказанного, что голова пошла кругом.

— Пап! — раздалось с улицы. — Я хочу тебе показать, как я сама поехала без рук!

Мы отпрянули друг от друга так, будто нас поймали на месте преступления.

Я прижала ладонь к губам.

Матвей тяжело дышал, глядя на меня так, словно еще секунду назад сам себе не принадлежал.

— Ну вот, — выдохнула я. — Отлично. Просто прекрасно.

— Согласен, — хрипло сказал он.

— Я вообще не это имела в виду.

— А я — именно это.

Я закрыла глаза.

Потом открыла.

— Мы взрослые люди, — сказала я, больше себе, чем ему.

— Да.

— И должны вести себя соответственно.

— Уже не очень получается.

— Матвей.

— Что?

— Если ты сейчас еще хоть на шаг ко мне подойдешь, я за себя не отвечаю.

Он замер.

А потом медленно, невыносимо медленно улыбнулся.

— Это самое опасное, что ты могла мне сказать.

И именно в этот момент

в дом влетела Лиза, счастливая, раскрасневшаяся, и мы оба мгновенно сделали лица людей, которые весь день обсуждали исключительно текстиль.

Беда была в том, что я уже знала:

после этого поцелуя никакого “только текстиль” между нами больше не будет.

В тот вечер я уехала раньше, чем собиралась.

Потому что если бы осталась еще хоть на полчаса, то либо окончательно потеряла бы остатки профессиональной репутации, либо придушила бы Матвея за то, как спокойно он смог после того поцелуя обсуждать оттенки дерева для лестницы.

Спокойно.

Оттенки дерева.

Как будто десять минут назад он не целовал меня так, что теперь любое слово “дуб”, “орех” или “ясень” внезапно приобрело неприличный подтекст.

Я доехала домой, бросила сумку в прихожей и минут пять просто стояла посреди квартиры, глядя в стену.

Потом пошла в ванную.

Умылась холодной водой.

Подняла глаза на свое отражение.

Щеки розовые. Глаза блестят. Выражение лица как у женщины, которая прекрасно понимает, что влезает туда, откуда потом может быть очень больно выбираться, — и все равно уже сделала шаг.

— Молодец, Арина, — сообщила я себе. — Просто умница. Именно этого тебе и не хватало после развода: сложного мужчины с дочерью, прошлым, красивой подругой семьи и привычкой смотреть так, будто у тебя сейчас земля под ногами закончится.

Отражение выглядело не раскаявшимся.

Увы.

Телефон завибрировал на стиральной машине.

Сообщение.

Лиза просит передать, что рисунок с вишневой катастрофой теперь висит у нее над столом.

Пауза.

И еще одно.

А я прошу передать, что с оттенками дерева ты была права. И что я весь вечер думаю не о лестнице.

Я закрыла глаза.

Вот нельзя.

Нельзя так писать женщине вечером после поцелуя, если ты и так уже прочно сидишь у нее в голове.

Я сдалась и напечатала:

Это харассмент дизайнера.

Ответ пришел почти сразу.

Нет. Это честность.

Я смотрела на экран слишком долго.

Потом все-таки убрала телефон.

Потому что знала: если продолжу, мы договоримся до чего-то, после чего уже не получится притворяться.

И все же уснула я не сразу.

Потому что помнила тепло его ладони на талии.

Потому что на губах еще жила память о поцелуе.

Потому что в груди, как назло, поселилось что-то непозволительно нежное.

А на следующее утро жизнь снова решила, что мне не стоит слишком расслабляться.

Я приехала в дом около десяти. Матвей был на совещании по видеосвязи, Лиза завтракала на кухне с няней, а я как раз поднималась на второй этаж с папкой эскизов, когда услышала знакомый голос.

Женский.

Очень знакомый.

Яна.

Вот только в этот раз голос был не мягко-светский. Холодный. Резкий.