Чтение онлайн

Вот же.

Вот же невозможный человек.

Я открыла рот, чтобы ответить чем-нибудь острым, спасительным, привычным, но в этот момент из комнаты донесся сонный детский голос:

— Пап, а вы долго еще будете там смотреть друг на друга?

Мы оба резко обернулись.

Лиза стояла в дверях, щурясь и прижимая к груди плюшевую лису.

— Я уже хочу спать дальше, — сообщила она. — А у вас тут как в кино.

Матвей прикрыл глаза рукой.

Я не выдержала и расхохоталась.

Именно так, кажется, и был окончательно

разрушен остаток нашей с ним безопасной дистанции.

На следующее утро я проснулась раньше будильника.

Это уже было плохим признаком.

Еще более плохим было то, что первой мыслью оказался не список дел, не кофе и не срочный проект для заказчицы, которая никак не могла выбрать между “теплым бежевым” и “нежным бежевым”, а серые глаза мужчины, который вчера смотрел на меня на темном балконе так, будто между нами происходило что-то не вполне рабочее.

— Нет, — сказала я потолку. — Даже не начинай.

Потолок промолчал, как и положено хорошо воспитанным потолкам.

Я встала, сварила кофе, открыла ноутбук и час честно пыталась заниматься делом. Получалось плохо.

Перед глазами стояла Лиза в пижаме с лисами.

Ее слишком взрослый взгляд.

То, как изменился Матвей, когда она спустилась по лестнице.

То, как он признался, что боится.

И хуже всего — то, как это признание во мне отозвалось.

Потому что слабость в мужчине вроде него не отталкивала.

Она делала его опаснее.

Телефон зазвонил, когда я как раз пыталась сосредоточиться на раскладке света в кухне одного загородного дома.

Мама.

Ну конечно.

Я пару секунд смотрела на экран, потом все-таки ответила.

— Доброе утро.

— Для кого доброе? — бодро спросила мама тоном человека, у которого всегда есть свежая тревога наготове. — Ты вчера опять поздно вернулась?

— Мама, откуда ты знаешь?

— Я тебе звонила в десять. И в одиннадцать. И в полдвенадцатого.

— Это не повод делать выводы о моей нравственности.

— О твоей нравственности я давно все выводы сделала. Я о здоровье.

Я потерла переносицу.

— У меня все нормально.

— А голос у тебя какой-то странный.

— Это потому, что я только проснулась.

— В девять утра?

— У творческих людей гибкий график.

— У творческих людей потом пенсия три рубля и кошки.

Я поперхнулась кофе.

Вот спасибо.

Кошки у меня, правда, пока не было, но внутренне я все равно оскорбилась.

— Если ты звонишь только затем, чтобы снова напомнить, что я одинокая женщина на пороге старости, то давай я хотя бы сначала умоюсь.

— Я, между прочим, не это хотела сказать, — обиделась мама. — Я хотела спросить, что у тебя с тем мужчиной.

Я замерла.

— С каким мужчиной?

— А с каким у тебя сейчас может быть? С новым, конечно.

Так.

Стоп.

— Мама, откуда ты…

—

Мне Лидия Петровна сказала. Видела тебя вчера вечером, как ты садилась в дорогую машину с каким-то высоким брюнетом.

Я закрыла глаза.

Лидия Петровна из соседнего подъезда была шпионской сетью районного масштаба. Если бы ее отправили работать во внешнюю разведку, полмира уже давно бы добровольно все признало.

— Это была рабочая поездка, — сказала я сквозь зубы.

— Конечно. Все так говорят.

— Мама.

— Что мама? Просто я тебя знаю. У тебя если мужчина красивый, то мозг сразу собирает чемоданы и уезжает.

— Неправда.

— Правда. Вспомни Олега.

Вот именно поэтому я и не любила утренние разговоры с матерью.

Олег.

Мой бывший муж.

Красивый, обаятельный, умный, талантливый — и абсолютно не приспособленный к реальной жизни, где любовь не спасает от предательства, если человек в какой-то момент выбирает себя одного.

— Не начинай, — тихо сказала я.

Мама замолчала.

Тоже ненадолго.

— Ты до сих пор его не простила?

Я посмотрела в окно. На чужие балконы, на серое небо, на мокрую ветку дерева, которая билась о стекло.

— Нет.

— А себя?

Вот это было уже нечестно.

— При чем тут я?

— При том, что ты всегда себя грызешь сильнее, чем других. Думаешь, я не вижу?

Я невольно усмехнулась.

— Ты только и делаешь, что видишь мои недостатки.

— Ариша, — голос у мамы вдруг стал мягче. Реже всего в мире меня обезоруживало именно это. — Я просто не хочу, чтобы тебе опять было больно.

Я прикрыла глаза.

И почти шепотом сказала правду:

— А я не хочу жить так, чтобы мне никогда не было больно. Это слишком похоже на жизнь в полсилы.

В трубке повисла пауза.

— В кого ты у меня такая упрямая? — вздохнула мама.

— В тебя.

— Не спорю.

Я улыбнулась.

Ненадолго.

— Ладно, — сказала мама уже привычнее. — Только смотри у меня. Если этот высокий брюнет окажется очередным самовлюбленным идиотом, я приеду и лично испорчу ему лицо.

— У него и без тебя характер тяжелый.

— Тем более.

Когда я отключилась, на душе почему-то стало не легче, а наоборот — будто вскрыли старый ящик, в который я давно запихнула то, что не хотела снова трогать.

Олег.

Наш брак.

Та страшная, унизительная простота, с которой все рухнуло.

Не было громкой измены, скандальной любовницы в шубе, разбитой посуды.

Была усталость.

Его вечная занятость.

Мои попытки быть удобной, понимающей, взрослой.

А потом однажды за ужином он сказал:

— Мне кажется, мы давно живем по привычке.

И дальше уже не важно, что именно говорил еще.

Важно только, что у человека, с которым ты когда-то строила “навсегда”, в голосе не было ни боли, ни борьбы. Только облегчение.