Семейные ценности
Шрифт:
Пауза.
— Но та женщина родила ребёнка.
Настя вздрагивает резко и всем телом, будто я ударил её. Часто-часто моргает. Её ресницы трепещут. Грудь поднимается и опускается в рваном, прерывистом ритме.
— Что... — выдыхает она. — Что ты за глупости говоришь?
Её голос срывается на высокой ноте. Она трясёт головой, и рыжие пряди падают на лицо, на щёки.
Жалко ли мне её?
Нет.
Сейчас во мне нет никаких эмоций. Я пустой. Ни жалости, ни стыда, ни вины, ни злости — ничего.
Я будто весь вымерз изнутри
Настя привстаёт.
Потом медленно опускается обратно на край дивана.
Её руки начинают дрожать. Она не знает, куда их деть — то сжимает край маечки, то крутит обручальное кольцо на пальце, то прижимает к груди.
— Какая ещё женщина? — её голос становится тоньше, выше. — Какой, к чёрту, ребёнок?
Её глаза мгновенно наполняются слезами. Она громко всхлипывает.
Прикрывает нижнюю часть лица дрожащей ладонью. Я делаю один медленный, глубокий вдох перед последним жестоким ударом по той, с которой прожил так много лет. По той, которую защищал перед своими родственниками-хищниками на всех этих семейных встречах. По той, которую называл ласково «Веснушкой».
Перед глазами за секунду мелькают моменты из нашего общего прошлого.
Настя, юная, в свадебном платье с кружевными рукавами. Она смеётся, запрокинув голову, а я целую её в шею.
Потом Настя на больничной койке. Она кормит грудью нашего сына — крошечного, красного, сморщенного. У неё круги под глазами, волосы спутаны, она устала до смерти, но она улыбается.
Я вспоминаю её смех. Её признания в любви, шёпотом, в темноте, когда мы лежим в постели и за окном бушует гроза. Вспоминаю мои признания.
Вспоминаю наши объятия на кухне, когда она подходила со спины и обнимала меня за талию, утыкаясь носом в лопатку.
Вспоминаю наши клятвы.
И в груди — пусто.
Ничего не осталось.
Будто я пересматриваю чужую жизнь. Чужое кино, где играют хорошие актёры, но меня это уже не трогает. Это не мы. Это не я в этих воспоминаниях.
— И эту женщина, — говорю я медленно и чётко. — Рита.
Настя не шевелится.
— И Максим — мой сын.
Я опять повторяю эту глупую ложь и сам почти в неё верю.
На мгновение в комнате становится абсолютно тихо. Потом Настя дёргано качает головой.
— Нет, — бубнит она в ладонь. — Нет-нет-нет.
Её голос срывается на шёпот.
— Это всё неправда.
Она встаёт. Шатается. Делает несколько шагов от дивана к окну, потом обратно. Останавливается. Смотрит на меня испуганными глазами, из которых текут ручьи слёз. Тушь потекла, оставляя чёрные дорожки на скулах, на веснушках.
— Это всё неправда, — повторяет она. — Этого не может быть.
— Но это правда, — говорю я и наконец моргаю. — Я годами тебе изменял, а теперь у меня есть и внебрачный сын.
Во мне просыпается жестокое любопытство.
А что будет дальше?
Что ответит мне моя Веснушка на моё признание? Закричит? Ударит? Бросится вон из дома? Упадёт в обморок?
Прогонит меня?Я смотрю на неё и жду.
Пульс ровный, дыхание спокойное, а потом мои мысли перескакивают на Риту и тут вдруг моё сердце болезненно оживает.
Удар. Ещё удар. Ещё.
В груди начинает тяжело и горячо давить. Задерживаю выдох, сглатываю, и не шевелюсь, потому что в груди слишком больно и остро как перед инфарктом.
Настя медленно оседает на пол. Она прикрывает рот обеими руками, и я вижу только её глаза. Огромные, полные слёз, полные ужаса.
Она пытается что-то сказать, но из горла вырываются только сдавленные всхлипы.
А я… хочу быть не здесь. Хочу быть не с Веснушкой, которая медленно на полу передо мной.
А хочу быть с Марго.
Хочу сидеть у её ног. Хочу уткнуться лицом в её колени. Хочу чувствовать, как её пальцы перебирают мои волосы.
Хочу быть быть сейчас на дачной веранде, где пахнет яблоками и нагретым деревом. Где нет этой лжи, которая душит меня уже столько лет.
С усилием воли переключаю внимание на жену.
Что же мы сотворили с нашим браком, что мне всё равно на слёзы жены?
— Ну, что скажешь? — спрашиваю холодно.
36. Ты ведь так меня любил
Совсем не узнаю Глеба.
Этот мужчина в нашей гостиной… кто он? Потому что это не Глеб. Не тот Глеб, который целовал меня на рассвете двадцать лет назад. Не тот, который держал за руку в родзале. Не тот, который называл меня Веснушкой и смотрел на меня со слепым обожанием.
Передо мной сидит чужой.
Пустой.
С глазами, в которых нет ни любви, ни жалости, ничего. Абсолютно ничего.
Рита родила от моего Глеба. Они… они знали друг друга. И всё это время…
Я замолкаю.
Потому что картинка складывается.
Он всегда смотрела на меня так спокойно, так… снисходительно, что ли? А я, дура, принимала это за доброту и наивность. Все восхищались её хозяйственностью, её заботой и терпением.
Я думала, что она — наседка, курица, никчёмная домохозяйка, а она…
Она кормила меня пирогами, смотрела мне в глаза и улыбалась.
Глеб не двигается и не моргает.
Я умилялась этому мерзкому младенцу. Я трогала его пухлые щёчки, я сюсюкала с ним, я… даже завидовала, что Рита осмелилась так поздно родить.
Глеб так и молчит и в холодном ожидании наблюдает за мной.
Если бы он кричал, если бы оправдывался, если бы просил прощения, то я бы ещё могла за что-то зацепиться. Я бы могла поверить, что ему стыдно. Что он страдает…
Но он не страдает.
Он просто сидит и смотрит на меня, как на чужую.
— Ты… — начинаю я и не могу закончить.
Из меня вырывается против моей воли громкий, истошный крик. Я кричу в ладони, которые прижимаю ко рту. Кричу так, что горло начинает саднить.