Семейные ценности
Шрифт:
Нет. Нет, нет, нет.
Качаю головой.
— Это невозможно. Это неправильно.
Отворачиваюсь и смотрю в окно. За стеклом стремительно пролетает ласточка. Она чертит крыльями воздух, и я вздыхаю.
Дина, тем временем, вскрывает пакетик с ножничками и фрезами. Она раскладывает их на стерильной салфетке. Аккуратно, ровно, как хирург перед операцией.
Катя выбирает глубокий бордовый цвет и показывает его своей маникюрше — молчаливой девице с пепельными волосами, собранными в строгий пучок. Та кивает и делает вид, что нас не слушает.
—
Я вскидываю бровь.
— Но как это сделать? Он реально влюблен. Я ему слова не могу против этой дебильной семейки сказать, так он меня затыкает.
Катя улыбается мне. Улыбка у нее мягкая, почти ласковая, будто перед ней сидит какая-то маленькая дурочка, которая ничего не понимает в этом мире..
— Нужно сделать так, чтобы от этой любви ничего не осталось.
Я прищуриваюсь на Катю. Задумываюсь.
Она подается в мою сторон. Голос становится заговорщическим шепотом:
— Это, конечно, будет очень жестоко по отношению к твоему мальчику, — она усмехается уголками губ, — но зато... Ты избавишься от Милы и от её матери-шлюхи.
— Что ты имеешь в виду? — я прищуриваюсь на Катю.
— Я имею в виду, что надо сейчас схитрить, — Катя пожимает плечами, будто предлагает что-то совершенно обыденное. — Её можно и нужно сделать той, кто перед свадьбой бессовестно изменила Саше.
Я задумываюсь.
Пальцы сами собой сжимаются в кулак. Ногти впиваются в ладонь — коротко,
Катя продолжает напирать.
— А у Милы есть какие-нибудь мальчики-друзья?
Я качаю головой.
— Нет. Она... — задумываюсь, перебирая в памяти скудные сведения о невестке, — она вроде домашняя. Все время с Сашкой.
— Ладно. — Катя не сдается. — А друзья у Саши ведь должны быть?
Я медленно киваю. Да, есть. Конечно, есть. Он у меня очень общительный.
— Ну, — Катя прищуривается, и в её глазах загорается холодный, расчетливый огонь, — нужно выбрать кого-нибудь, кто согласится за денежку с Милой повеселиться.
Я задумываюсь.
Да. У Саши есть один хороший приятель. Костик. Они дружат с первого курса. Костик — сирота, поступил в университет по сиротской квоте, а мой Сашка….
Добрый, наивный идиот.
Этот Костик... он, наверное, ради денег мог бы помочь мне отвадить от Саши Милу.
— Организовать встречу, напоить Милу, а потом… — Катя хмыкает и откидывается на спинку стула. — Дело техники… Потом отправить фотографии… Или даже видео.
Я представляю это. Мила в постели с Костиком.
На моих губах расплывается улыбка. А мне эта идея нравится. Наша семья избавится от двух шалав.
В этот момент на столе вибрирует телефон. Я аж подпрыгиваю на мягком стуле. Кофе в чашке вздрагивает, расплескивается маленькой лужицей на блюдце.
Звонит Глеб.
Принимаю звонок.
— Нам нужно серьезно поговорить, — говорит он без приветствий. Голос низкий,
глухой, без интонаций.Я хмурюсь. Смотрю на Катю — она замерла, прислушивается. В салоне повисает тишина, даже Дина перестает перебирать инструменты.
— Милый, ну, у меня сейчас маникюр, — отвечаю я ласково, растягивая слова, как тягучую карамель. — Мы тут с Катей сидим, болтаем...
Глеб в ответ резко и неожиданно повышает голос до разъяренного крика:
— Если я сказал, что нам надо поговорить, значит, нам надо поговорить!
35. Что скажешь?
Дверь в гостиную распахивается, и Настя неторопливо заходит внутрь. Одета она в летящие летние брюки и белую маечку на тонких бретельках.
Волосы собраны в небрежный пучок, несколько рыжих прядей выбились и падают на шею, на плечи. Она такая родная и…
И такая невыносимая сейчас для меня.
— Милый, я не понимаю, что случилось? — голос звенит возмущением и тревогой. Она замирает посреди гостиной. — Что за срочность? Ты же знаешь, вторники это мой личный день на мои женские радости.
Я сижу в кресле и смотрю на неё исподлобья.
Пальцы сами собой сжимают подлокотники. В груди пустота.
— Пожалуйста, присядь и помолчи, — говорю я тихо.
Я говорю ровно, без интонаций. Настя замирает.
Её руки застывают в воздухе. Она только что хотела поправить бретельку маечки, которая предательски сползла с плеча. Веснушки на ее плечах такие яркие сегодня.
Она хмурится. Медленно опускает руки. Проводит ладонями по бёдрам, поправляя ткань легких брюк.
Она пятится к дивану и взгляда не отрывает от меня. В глазах растёт испуг.
— Что-то серьёзное случилось? — спрашивает она и опускается на край дивана.
На долю секунды во мне вспыхивает страх.
Прямо здесь, под рёбрами, горячая, острая искра перед тем, что я сейчас должен сказать. Я ведь разрушаю семью, разрушаю наш брак, но поздно прятаться в кустах.
Это даже хорошо, что я не сдержался перед Никитой. Нет пути назад. Я могу идти сейчас только вперёд.
— Глеб, — голос Насти возвращает меня в реальность.
Я поднимаю на неё взгляд. Я упираюсь локтями в колени. Пальцы переплетаю между собой в крепкий замок.
Да, я устал от этой тихой лживой жизни, в которой я давно потерял сам себя. В
— Когда прошло десять лет после нашей свадьбы, я тебе начал изменять, — говорю я медленно и чётко.
Я смотрю на побледневшую Настю в упор.
Она не моргает.
Не дышит.
Её лицо становится серым. Веснушки на переносице теперь кажутся не милыми, а болезненными, как сыпь.
— Год назад была моя последняя измена, — продолжаю я.
Я не моргаю. Буравлю недобрым и угрюмым взглядом её лицо, её расширенные зрачки, её приоткрытые губы.
— После того вечера я остановился. Больше не смог… Не смог гулять.