Чтение онлайн

Никита — образец добродетели, которую так подло, так цинично предала его жена.

И его совершенно не смущает то, что он сейчас сидит рядом со своей любовницей, с которой долгое время изменял Рите.

— Как она вообще может теперь жить? — спрашивает он риторически и откидывается на спинку дивана.

Диван скрипит. Ольга пользуется моментом. Откладывает влажное от чая полотенце и придвигается ближе, кладёт ладонь ему на плечо.

— Милый, всё будет хорошо, — шепчет она заискивающе. Заглядывает в его угрюмый профиль: прямой нос, тяжёлая челюсть, брыли, которые

Она гладит его по плечу, потом спускается ниже, к локтю. Сжимает, привлекая к себе внимание.

Какая сладкая парочка. Пытаюсь сглотнуть приступ тошноты, который подкатывает к горлу, но не выходит.

Расстегиваю верхние пуговицы рубашки, чтобы стало легче дышать и чтобы ослабить тошноту.

И всё ещё надеюсь.

Глупо, по-мальчишески надеюсь, что Никита удивит меня. Что в нём проснётся хоть какая-то искра благородства и честности. Хоть что-то, за что я смогу зацепиться, чтобы сказать себе: «Он не заслужил того, чтобы я лишал его сына».

Но с каждой секундой он доказывает, что Рита права.

Он мелочный, лживый кусок дерьма, который, похоже, кайфует от того, что оскорбляет Риту. Кайфует от того, что гнобит её, возвышает себя над ней.

— Почему женщины не ценят мужиков? — спрашивает Никита и угрюмо всматривается в мои глаза. — Почему хороших мужей они вот так презирают? Что за время сейчас такое? Да раньше бы подобное было немыслимо. Нормальная баба со стыда бы утопилась.

— Ну, мы же живём, — не могу сдержать ехидство. — Не топимся.

Я пожимаю плечами и чувствую, как хрустят позвонки.

Никита прищуривается.

— Э, нет, Глеб, нет, — он грозит мне указательным пальцем. — Мы — мужчины, — он качает головой. — Мы — самцы, и мы… Мы другие. А женщины? Ценность женщины в их верности.

Я медленно перевожу взгляд на Ольгу. Тёмные густые волосы собраны в небрежный пучок на затылке, а её огромные карие глаза смотрят на Никиту с обожанием.

Этим взглядом я хочу ей сказать: «Ты слышишь? Он сейчас в открытую заявляет, что будет изменять тебе. Он же мужчина. Он не видит проблемы в том, чтобы гулять от любимой женщины».

Но Ольга игнорирует мой взгляд.

— Просто она тебя не любила, — шепчет Оля. — И это очень грустно.

* Глеб *

Ольга верит, что сможет Никиту исправить. Верит, что её любовь сможет вернуть этого бессовестного гуляку на путь истинный. Что её нежность, её терпение и её преданность излечат его грешную душу.

И сейчас я вижу её недалёкое будущее.

Как она сидит одна в этой съёмной квартире, размазывает по лицу тушь, слезы, сопли, а Никита в это время веселится с новой любовницей. С такой же наивной, такой же слепой.

Мы же поэтому я бегаем по бабам, что родное и любимое надоедает. нам нужна наивность, впечатлительность, покорность и надежда в глазах любовниц.

И Ольга, кстати, не чувствует

— И эта дрянь, — Никита возвращает моё внимание к себе. В ненависти прищуривается, и его глаза превращаются в узкие щёлки. — Сидела и с улыбкой мне рассказывала, что трахалась с другим.

Он подаётся в мою сторону. От него пахнет едким потом и резким адреналином, который перебивает даже вонь жареного лука. Ноздри раздуваются.

— Смотрела мне в глаза, — выдыхает он, и я чувствую кислый запах его дыхания. — И рассказывала, что натрахала этого выродка с другим.

Я молчу.

Не шевелюсь.

Если я сейчас дёрнусь, если позволю себе хотя бы на миллиметр расслабить контроль, то я схвачу его за волосы. Вцеплюсь пальцами в его тупую голову, и его наглую, самодовольную рожу несколько раз припечатаю в стеклянный стол.

Кровь. Звон разбитого стекла. Хруст. Крики Ольги, но это только мои фантазии.

Меня одолевает лютая неприязнь и дикое отвращение к Никите. И к самому себе.

Ведь во мне есть та же тьма, что и в Никите.

— Да ещё и легла непонятно под кого, — печально вздыхает Ольга и делает глоток чая из уцелевшей кружки Никиты. Отставляет её на блюдце, промокает губы салфеткой. — Чуть ли не под бомжа, наверное, легла.

Я медленно перевожу на неё недоумённый взгляд.

Ошарашенно моргаю. Тебе бы, гадина, сидеть и помалкивать!

— А с чего такие выводы? — спрашиваю тихо.

— А кто бы ещё на неё позарился? — высокомерно фыркает Никита и подхватывает с блюдца сухой крекер с крупинками соли. Крекер хрустит на зубах, крошки летят ему на рубашку. — Или, может, сняла какого-нибудь придурка в баре и в туалете перепихнулась.

Он жуёт. Слышно, как соль скрипит на эмали.

Не моргаю.

Дышать уже почти не могу от бешенства.

Я опять во всех подробностях представляю, как припечатываю его лицо в стол. Как разбиваю нос: хрящ хрустнет, кровь брызнет на мою белую рубашку. Как ломаю челюсть…

А потом я швыряю Никиту на пол. Пинаю несколько раз в живот. По рёбрам. По печени…

— А я, знаешь, — Никита понижает голос до шёпота. Наклоняется ко мне. — Я вот всё смотрел и смотрел периодически на этого пацана.

Он щурится на меня.

— И замечал, что с ним что-то не так, — усмехается. — И что он и не похож вовсе на меня.

Крутит пальцем у виска.

— И что у него явно уже есть какие-то проблемы.

Откидывается на спинку дивана. Самодовольный, сытый, уверенный в своей правоте и непогрешимости.

— Никита, — говорю я терпеливо. — Ему три месяца. Какие там ты успел проблемы разглядеть?

— Да там уже и в три месяца всё понятно, — Кивает так уверенно, будто он детский психиатр с двадцатилетним стажем. — Понятно, что родила от какого-то отребья.

Кривит губы.

— Вот совсем не удивлюсь, если потом выяснится, что он будет умственно отсталым.

Я не дышу.

Воздух застревает в лёгких, замораживает легкие ледяной злобой.

Рита права.

Этот человек не достоин быть отцом.