Чтение онлайн

— Бесстыжая шлюха, — цедит Настя.

На последнем слове повышает голос. С истеричным смешком отступает от меня и кричит во весь двор:

— Шлюха!

Я не шевелюсь.

— Да! — Она скидывает в мою сторону руку, указывает дрожащим пальцем. Смотрит на мою соседку, на мамочек, которые притихли на детской площадке, на дворника, замершего с метлой у угла дома, на окна, а потом опять на меня. — Она трахалась с чужим мужем и от чужого мужа родила! От моего мужа родила! От моего!

Голос срывается на визг.

— Таких, как ты, на позорных столбах вешать

мало! — Она делает глубокий, судорожный вдох. Плечи напрягаются. А затем… плюёт мне в лицо.

Тёплая слюна попадает на скулу, чуть ниже правого глаза. Стекает по коже медленно и противно.

Во дворе тишина.

Достаю из кармана летней курточки платок. Белый, хлопковый, на уголке вышита ромашка. Терпеливо вытираю кожу. Складываю платок аккуратно, уголок к уголку. Прячу обратно в карман.

Поднимаю взгляд на Настю.

Её лицо искажено. Губы дрожат, глаза мокрые, но слёзы не текут. Они застыли где-то внутри.

— Легче стало? — спрашиваю без тени высокомерия и насмешки.

Она открывает рот. Закрывает.

— А ну пошла отсюда! — Из окна первого этажа выглядывает Алла Ивановна. Её короткие седые волосы торчат в разные стороны. — Чего разоралась-то? Спать не даёшь! Я сейчас выйду и на тебя, Масика, спущу!

В тот же миг в открытое окно между плечом Аллы Ивановны и рамой протискивается огромная морда алабая. Масик лениво, с предостережением низко гавкает и рычит.

Настя отступает.

Потом резко разворачивается и торопливо идёт прочь. Джинсы обтягивают худые бёдра, плечи втянуты в плечи, голова опущена. Она не оглядывается. Только ускоряет шаг, и её тень скользит по асфальту следом.

Я смотрю ей вслед, пока она не сворачивает за угол дома. Затем возвращаюсь к Марине Евгеньевне.

Сажусь рядом с ней на скамью.

Марина Евгеньевна задумчиво покачивает коляску. Максим внутри довольно агукает и тянет пухлые ручки к погремушке, подвешенной на дуге.

— Ну и стерва, — выносит вердикт соседка и качает головой.

Алла Ивановна в окне подпирает лицо кулаком. Масик устроил свою лобастую голову на подоконнике рядом, положил её на лапы и прикрыл глаза. Тяжело и сердито дышит.

— Тут периодически шастает один… — Алла Ивановна прищуривается на меня. — Уж не твой ли?

— Такой красивый, да? — вступает Марина Евгеньевна. — Высокий, плечистый…

— И угрюмый, — добавляет Алла Ивановна.

— Мужики и должны быть угрюмыми, — Марина Евгеньевна пожимает плечами. — Если сильно весёлый, то… жди беды.

— То есть тут и Глеб ошивается? — возмущённо выдыхаю я. — Как же они мне надоели!

— Масику он понравился, — Алла Ивановна хмыкает и чешет Масика за купированным ухом. Пёс жмурится от удовольствия, его чёрные губы приоткрываются, показывая розовый язык. — Масик всего его обслюнявил, а тот даже не фыркнул.

* Настя *

Тяжело вздыхаю в трубку. Голос адвоката Глеба

звучит так ровно и сухо. Он привык расчленять чужие судьбы на статьи закона и не страдает лишней сентиментальностью.

— Когда мы можем встретиться, чтобы мы с вами обсудили все спорные моменты предстоящего развода?

Спорные моменты. Какое красивое слово для того, что мой муж трахал чужую жену и сделал ей ребёнка.

Сжимаю руль так, что в суставах болит. Солнце бьёт в лобовое стекло, нагревает пластик и выжигает глаза.

— Я не дам ему развод! — рявкаю я. Бью ладонями по рулю, и гудок выдаёт короткий, истеричный всхлип.

Сворачиваю с асфальта на разбитую грунтовую дорогу. Колеса дробят щебёнку, и из-под них вылетают мелкие осколки камней.

— Не дам!

— Послушайте, Анастасия, — голос адвоката всё так же ровен и отстранён, словно он успокаивает капризного ребёнка в супермаркете. — Сейчас важно выключить эмоции и трезво оценивать всю ситуацию. Развод всё равно произойдёт. Просто вы можете только затянуть этот процесс, но это бессмысленно.

— Вот она, мужская благодарность.

Горько смеюсь. Смех вырывается из груди сухой, надорванной хрипотцой.

— За годы моей любви! За годы верности! За годы заботы!

Машина резко тормозит у деревянных ворот, выкрашенных в белый цвет. Краска местами облупилась, сквозь щели виднеются тёмные доски. С них начинается тупая идиллия из дешёвого журнала про загородную жизнь.

— Анастасия, у Глеба Аркадьевича нет намерений скрывать все свои доходы, активы, пассивы. Нет намерений переоформлять бизнес и филиалы, которые были открыты во время вашего брака.

Адвокат делает паузу. Я слышу, как он перелистывает бумаги.

— Раздел имущества по указанию Глеба Аркадьевича будет честным и максимально прозрачным.

Боже, какой позор.

Я смотрю на белые ворота перед собой.

— Да какой толк от всех этих денег, активов и пассивов без его семьи? — спрашиваю я, и голос мой срывается на какой-то жалкий, надтреснутый шёпот. — Какой толк?!

Я закрываю глаза и рычу:

— Я теряю уважение! Я теряю семью! Я теряю защиту и благосклонность одних из самых влиятельных людей в Москве! Деньги это, конечно, хорошо, — истерично смеюсь я, — но я перестаю быть частью клана Соколовых.

Господи.

Как я буду жить? Как я буду появляться на светских мероприятиях? Как я буду смотреть в глаза этим женщинам, которые всегда мне завидовали, а теперь будут надо мной смеяться? Да и кто меня теперь пустит на все эти роскошные ужины, благотворительные вечера?

Без Глеба я — никто. Передо мной сейчас закрываются двери в мир сильных и успешных.

Может, из жалости в первое время подлые курицы в брюликах меня и будут приглашать, но лишь, чтобы потом посмеяться.

Я слышу эти голоса. Они уже здесь, в салоне моей машины. Они шепчут, хихикают, жалят.

— Вот скажите мне на милость, как Глеб Аркадьевич намеревается возместить мне такой ущерб?

Я нервно отстёгиваю ремень безопасности. Я делаю глубокий, судорожный вдох, будто до этого не дышала.