Семейные ценности
Шрифт:
Пауза.
— Ладно. Побеседовать всё равно надо. Я тут просто вообще не понимаю, что происходит, — презрительно сплёвывает. — А вопрос со свадьбой детей надо решать, конечно…
— Могу сейчас подъехать, если ты свободен, — Глеб прищуривается на меня, и его улыбка становится ещё более хищной и ещё более жуткой.
Задерживаю дыхание.
— Да. Свободен.
Никита называет адрес и Глеб сбрасывает звонок.
За бортиком веранды плещется озеро, крякают утки и квакают лягушки.
— Я не поддерживаю того, что ты лишаешь сына отца, а отца — сына, —
— Если Никита будет отцом, то он жизни мне не даст, — сглатываю я. — Он меня изведёт, Глеб, а я хочу свободы от него. Да и не получится из труса хорошего отца.
Глеб хмурится, поднимается и залпом допивает лимонад. Кубики льда стукаются о его зубы. Он разгрызает один и говорит:
— Большинство мужчин — трусы. Именно поэтому мы так громко кричим о нашей смелости.
Максимка сонно кряхтит в коляске. Глеб переводит на него взгляд и хмыкает:
Максим ему отвечает сердитым агуканьем и тяжело вздыхает, будто посылает куда подальше.
— Он мой, — говорю я, и голос звучит твёрдо. — Только мой.
— Так не бывает, — Глеб несогласно кривится, а затем делает то, чего я боялась.
Он наклоняется к коляске и внимательно заглядывает в насупленное сонное личико Максима, который сжимает крохотные кулачки, будто хочет устроить драку с Глебом.
— Твоя мама очень коварная женщина.
Максим фыркает.
— Согласен, — Глеб прищуривается, — твой папа зря её обидел…
— Прекрати немедленно, — зло шепчу я.
— Ещё увидимся, — Глеб подмигивает моему сыну, выпрямляется и сдержанно улыбается, — может, мне… надоумить Никиту на то, чтобы сохранить семью?
Я округляю глаза, резко встаю, выхожу из-за стола и встаю вплотную к Глебу:
— Я тебе сказала, чего я от тебя хочу, Глеб, — шепчу я зло и мне приходится задрать лицо. — Я дала ему шанс быть со мной честным… Дала шанс, чтобы мы могли… Могли пройти всё это вместе…
— Я пошутил, — прищуривается, а затем двумя руками заправляет выбившиеся локоны за мои уши, внимательно вглядываясь в глаза.
Я не шевелюсь и не дышу. Когда его пальцы обжигают мои уши легким прикосновение, я шумно выдыхаю:
— Зачем ты это делаешь?
— Не знаю, — отвечает Глеб. — Я это не контролирую.
А потом он разворачивается и уходит с прямой спиной, а я, чтобы не осесть на пол, опираюсь слабой рукой о стол.
Он подходит к стойке, протягивает пятитысячную купюру недоуменному баристе и кивает в мою сторону:
— За лимонад дамы.
Кидает на меня беглый взгляд и уходит, а Максим начинает недовольно хныкать, словно расстроился, что Глеб оставил нас.
31. Надежда умирает последней
* Глеб *
— Вот чего ей не хватало?! — продолжает громко разоряться Никита.
Он обиженно бьет кулаком
по столу. Чашки подпрыгивают, чай немного расплёскивается на столешницу. Я смотрю на эту лужицу чая и молчу, потому что если я подниму глаза на Никиту, то, кажется, не смогу сдержать то, что во мне закипает.— Я ведь для неё всё делал! — рявкает он. — Всё в дом! Вот уж правда олень!
Рявкает так, что Ольга испуганно дёргается. Она сидит рядом с ним на узком диванчике цвета топлёного молока, поджав под себя ногу в лёгких льняных брюках. Её смуглые пальцы с аккуратным персиковым маникюром нервно гладят его по предплечью. Проводят вдоль выступающей вены, потом снова вверх, к локтю.
Пытается успокоить.
Я сижу напротив. Низкая спинка неудобного стула давит в поясницу. Воздух в этой квартире плотный, и пахнет жареным луком. Ольга, видимо, готовила обед, прежде чем я ворвался в их уютное гнёздышко.
Квартира съёмная, это видно сразу. Мебель безликая, будто из каталога: серый угловой диван, стеклянный кухонный стол. На подоконнике — фикус в пластиковом горшке, его листья присыпаны пылью.
Ольга постаралась создать уют: накинула на спинку кухонного дивана вязаный плед, расставила по всем углам статуэтки и маленькие вазочки, но всё равно здесь чувствуется временность и ожидание переезда.
— Она меня не ценила! — Никита бьёт кулаком по столу ещё раз. — А я ей верил! Верил, Глеб! И еще называл идеальной женщиной!
Он неаккуратно цепляет чашку и переворачивает её. Чай заливает столешницу, стекает на колени Ольги. Она ойкает, подхватывает кружку, но даже не думает возмущаться. Только бросает на Никиту заискивающий взгляд.
— Всё в порядке.
А я молчу и жду.
Жду, когда в этом человеке промелькнёт хоть что-то мужское. Хоть что-то честное. Жду хотя бы искру сожаления, проблеск вины перед Ритой — женщиной, которую он своим равнодушием, своим эгоизмом, своей дурацкой уверенностью в собственном величии толкнул в мои руки.
Никита сейчас — лишь ярость и обида. Сидит напротив, расстегнув верхнюю пуговицу клетчатой рубашки. Видна седоватая поросль на груди. Шея красная, налилась кровью, а глаза горят бешенством.
Он оскорблён.Он обижен. Он не желает даже думать о том, что тоже мог быть виноват в семейном кризисе.
Ольга тем временем вытирает разлитый чай. Никита даже не смотрит на неё.
— А она? — продолжает Никита, жестикулируя так резко, что Ольга отстраняется, боясь получить локтем в лицо. — Она сидела и с улыбкой мне рассказывала, как трахалась с другим! В глаза мне смотрела!
Он переводит дух. Кадык дёргается.
— Смотрела мне в глаза, Глеб! — повторяет он, будто я не расслышал с первого раза. — И рассказывала, что натрахала этого выродка от другого!
Внутри меня всё переворачивается и застывает.
Слово «выродок» выжигается в сознании, как свежее клеймо. Я сжимаю под столом кулаки.
Ничего в нём нет.
Ни любви к Рите. Ни сожалений о том, что семья рухнула. Ни сомнений в собственной правоте. Ни тоски по сыну.
Никита прав.
Никита — жертва.