Чтение онлайн

И она правда верит, что я умираю.

— Я тебе не враг, — слабо улыбается Оля.

Я устало вздыхаю и отвечаю:

— Нет, не враг.

Качаю головой и продолжаю:

— Я не вижу в тебе врага, — повторяю я медленно. — И я не держу зла на тебя. Не обижаюсь.

Горько хмыкаю.

— Уж я не та, которая может осуждать тебя и обижаться на тебя, Оля.

Она хмурится. Не понимает. Она смотрит на меня с недоумением.

Конечно, она не понимает. Она ведь не знает, кто я на самом деле. Она не знает про ту ночь под дождём, про машину незнакомца, про мои слёзы, про мои губы

А я не жертва.

Я такая же лгунья, как и мой муж.

— Я не знаю, как разрешится вся эта ситуация, — продолжаю я тихо и отрешённо. Голос звучит так, будто я говорю о чём-то далёком, не имеющем ко мне прямого отношения. — Но тебе просто надо набраться терпения, и твоё желание, чтобы наш Никита был только твоим, обязательно исполнится.

Я вижу, как вспыхивают её глаза. Как она подаётся вперёд, как приоткрывает губы, чтобы что-то сказать. Наверное, хочет поблагодарить. Наверное, хочет пообещать, что она позаботится о моих детях. Наверное, хочет сказать, что я очень добрая и великодушная женщина.

Но я уже не слушаю.

Я разворачиваю коляску и иду по дорожке аллеи. Солнце палит макушку. Асфальт под ногами мягкий, чуть податливый от жары. Коляска подпрыгивает на стыках плитки, и Максимка во сне смешно морщит нос.

Я достаю телефон из сумочки. Кожаный ремешок цепляется за подкладку, и я вытягиваю его с лёгким раздражением. Экран вспыхивает. На заставке горит фото Милы и Максимки на дачной веранде. Она держит его на руках, смеётся, а Максимка удивленно смотрит на сестру.

Нахожу контакт «Никита ?».

Нажимаю «Вызов».

Три коротких гудка. Четыре. Пять.

— Привет, моя булочка, — воркует он в трубку.

Его голос — мягкий, обволакивающий. Такой родной. Такой знакомый.

— Милый, — говорю я и продолжаю катить коляску вперёд.

Передо мной — тенистая аллея, обсаженная старыми липами. Ветви переплетаются над головой, образуя зелёный свод. Солнечные лучи пробиваются сквозь листву тонкими золотыми лучами.

— Ты меня любишь? — спрашиваю я ровно.

— Что за внезапные вопросы? — смеётся он и понижает голос. — Люблю. Люблю больше жизни, булочка моя.

Я медленно киваю. Не ему. Себе.

Ну что же, Никита.

Сегодня я проверю не то, насколько громко я могу кричать на тебя за твои измены и обман. И не то, как сильно я умею плакать. И не то, какими будут мои яростные обвинения — справедливые, но бесполезные.

Мне это неинтересно.

Свою смерть я уже прожила. В ту ночь, под дождём, в машине незнакомца. Я умерла тогда.

Я хочу знать другое. Действительно ли в сердце моего мужа есть хоть искра, хоть крошечная, едва тлеющая благородная искра любви ко мне? Или там только холодный расчёт, циничная ложь и желание усидеть на двух стульях?

— Сегодня у нас будет особенный ужин, — говорю я, не моргая. Смотрю прямо перед собой на убегающую вдаль аллею.

— Интригуешь, булочка, — мурлычет Никита. Я слышу, как он отпивает что-то — наверное, свой любимый кофе с кардамоном. — И что же это за ужин?

— Узнаешь вечером, — отвечаю я, и в моём голосе появляется та самая лёгкая, игривая нотка, которую он

— Что же ты со мной творишь? — он смеётся, и я представляю его лицо: довольное, расслабленное, сытое.

Мой дорогой, сегодня вечером я сотворю с тобой самое злое зло, на которое способна женщина.

Я расскажу тебе правду.

И я больше этой правды не боюсь. Это живые женщины боятся, а «мёртвые» — нет.

Я сегодня красивая.

Платье из красного штапельного хлопка мягко облегает плечи и струится до щиколоток.

Я его берегла на особый случай.

Я провожу ладонями по бёдрам, разглаживая несуществующие складки.

Красный мне к лицу. Даже сейчас, с тенями от недосыпа под глазами и бледностью.

Пальцы подрагивают, когда я поправляю укладку. Мягкие локоны спадают на плечи, щекочут ключицы.

Отражение в зеркале ванной комнаты смотрит на меня устало, но решительно. Туфли на высоком каблуке делают меня выше и стройнее, хотя я за беременность много набрала.

Я возвращаюсь на кухню за стол.

Кухня утопает в мягком вечернем свете.

На стол я постелила белую крахмальную скатерть с вышитыми васильками. Тарелки расставлены идеально ровно. Ножи и вилки начищены до блеска. В центре — запечённая курочка с тимьяном.

Она ещё тёплая, и от неё поднимается ароматный пар. Тонкие веточки тимьяна подрумянились, впитали куриный жир и теперь пахнут ярко и остро.

Рядом, в керамической миске, картофель, присыпанный крупной морской солью и розмарином. Корочка у него золотистая, пузырчатая.

Салат из солёных груздей и маринованного лука переливается в глубокой тарелке, и свежий запах уксуса смешивается с тяжёлым мясным духом.

На десерт — шарлотка. Высокая, пышная, с хрустящей сахарной корочкой и влажной яблочной начинкой.

Я сажусь за стол. Складываю руки на коленях. Жду.

Никита приходит вовремя, как всегда. Хлопает входная дверь. Слышу, как он разувается, ставит туфли на полку. Шаги приближаются, и вот он уже в дверях кухни. На нём светлая рубашка с коротким рукавом, расстёгнутая на две пуговицы. Лёгкие льняные брюки. Он замирает на пороге и оглядывает стол. Потом — меня.

— Ого, — выдыхает он и расплывается в довольной улыбке. — Вот это я понимаю, встреча с работы. Сейчас руки помою, Ритуль.

Я улыбаюсь в ответ. Улыбка выходит загадочной: губы растягиваются ровно настолько, чтобы казаться нежной и немного уставшей. Глаза я оставляю холодными, но Никита не замечает. Он никогда ничего не замечает.

Моет руки в ванной комнате и возвращается.

Он садится напротив, потирает ладони и шумно вдыхает:

— Вот это праздник живота. Корми мужа!

Я накладываю ему в тарелку.

Нож с хрустом рассекает запечённую корочку, и из разреза вытекает прозрачный сок. Кладу картофель, пододвигаю салатницу. Он ест жадно, с удовольствием. Кусочки курицы исчезают один за другим. Сок капает на подбородок, и он вытирает его тканевой салфеткой. Прикрывает глаза и мычит от удовольствия.