Чтение онлайн

Да, я выбрала ложь. Потому что правда никому не нужна. Потому что правда не освободит, а уничтожит. Я выбрала изо дня в день идти по дороге искупления перед мужем, дочерью и сыном.

Я решила, что мою ошибку я исправлю любовью, отчаянной заботой и слепым доверием, а Глеб...

Глеб теперь может в любой момент явиться и обнулить весь этот год, в который я вновь училась любить Никиту и пыталась простить себя.

Я качу коляску по главной дорожке сквера. Колёса мягко шуршат по асфальту. Полуденное солнце пробивается сквозь густые кроны старых лип, рассыпается по дорожке золотыми пятнами, и я жмурюсь от яркого света.

В сквере

полно людей. Молодая мама с близнецами на площадке — они качаются на качелях и визжат от восторга. Пожилая пара на скамейке кормит голубей, и те слетаются к их ногам серой воркующей тучей. Стайка подростков на скейтбордах проносится мимо, обдавая меня запахом пота и сладкой газировки.

Кто-то слушает музыку из портативной колонки — дерзкий и резкий рэп про любовь и разборки во дворе.

Я хочу быть сейчас просто мамой, которая вышла на приятную прогулку после обеда. Я хочу наслаждаться этим днём, этим солнцем, этим мирным счастьем, но мысли перескакивают с Глеба, который, вероятно, уже сделал тест ДНК, на Никиту, которого у меня не выходит уличить в обмане.

Сделал ли Глеб тест? Сколько вообще ждать результатов? Неделю? Две? Месяц?

И что потом? Он позвонит мне и скажет: «Рита, Максим мой сын»? Или приедет молча, без предупреждения, и просто поставит перед фактом? Или, что ещё хуже, явится к Никите и выложит всё — и про ту ночь, и про тест, и про мою измену?

Мне плохо. Мне муторно. Мне горько.

В груди разрастается холодная, липкая пустота, и я чувствую, как под ложечкой сосёт от голода, но я не могу есть. Уже вторую неделю я заставляю себя глотать хоть что-то, потому что мне нужно кормить Максимку, но каждый кусок встаёт поперёк горла.

А Никита? Глеб сказал, что мой муж хвастался изменами, а я ведь пообещала верить Никите.

Я после той ночи дала себе слово: больше никаких подозрений, никакой паранойи, никаких истерик. Я решила, что если я сама оступилась, то не имею права подозревать мужа.

А сейчас... Сейчас я опять полна паранойи и подозрений, которые никак не могу подтвердить. Либо Никита мастерски шифруется, либо Глеб из-за своей противной вредности просто хотел сделать мне больно.

Максим в коляске начинает хныкать. Я останавливаюсь, наклоняюсь к нему, поправляю лёгкое одеяльце. Он морщит носик, смешно надувает губы и зевает.

Выискиваю в сыночке черты Никиты. Потом пытаюсь разглядеть Глеба в румяной спящей моське Максимки, но… ни Никиты, ни Глеба не вижу.

Вижу только Максима.

Вижу только моего сына. Почему он не может быть только моим? Насколько бы тогда всё было проще! Я бы просто любила его и ни перед кем не отчитывалась.

А мог бы Никита принять чужого сына? После скандалов, разочарования, криков и обид его любовь ко мне могла бы принять чужую кровь?

А Глеб? Если он узнает, что Максим его сын, он не отступится. Я это чувствую. Он вцепится в ребёнка, как хищник в добычу, и уже не разожмёт челюсти.

Но если если узнает, что Максим не его сын, он остынет и потеряет интерес, или в нём есть что-то большее чем чувство собственничества? Что-то есть ко мне?

Но я не знаю. Я ничего не знаю и эта неизвестность убивает меня.

Придерживая одной рукой ручку коляски, я начинаю покачивать её и на автомате мычу колыбельную. Этой мелодией меня убаюкивала мама, а её — бабушка. Мелодия тихая, тягучая и ласковая, и Максим постепенно затихает.

Я уже собираюсь свернуть к фонтану, как вдруг замечаю её.

У киоска с кофе и хот-догами на развилке прогулочной аллеи стоит та же женщина, которую я видела минут пятнадцать назад, когда выкатила коляску из подъезда.

Я тогда ещё подумала: к кому такая красивая и яркая женщина пришла. Кого ждёт? А теперь вот она здесь, в сквере, и смотрит на меня.

Ей лет тридцать. Смуглая кожа, густые тёмные, почти чёрные волосы до талии, забранные под лёгкую панаму. Крутые бёдра, полная грудь, немного покатые плечи. Одета в лёгкие летние брюки из льна и маечку на тонких бретельках, которые открывают сильные руки. На носу — тёмные очки, но даже сквозь них я чувствую её пристальный взгляд.

.Таких называют знойными, жаркими, южными. В ней есть что-то дикое, необузданное и порочное.

Она понимает, что я её заметила. Паникует. Она переминается с ноги на ногу, как теребит ремешок сумочки и оглядывается по сторонам, не зная, куда себя деть. А потом резко пристраивается к очереди у киоска за хот-догами. Слишком резко. Слишком неестественно.

Это не паранойя. За мной устроила самую настоящую, глупую и неловкую слежку.

Но зачем? Кто она? Что ей нужно от меня?

Максим в коляске опять начинает хныкать. Я качаю коляску сильнее и машинально, не сводя взгляда с незнакомки. Она тем временем делает заказ. Она протягивает купюру продавцу, забирает запотевшую бутылку с лимонной газировкой и хот-дог, завёрнутый в вощёную бумагу.

Маньячка? Охотница за молодыми мамами? Может, она высматривает таких, как я, уставших, замотанных и потерянных, чтобы потом... Что «потом»? Украсть ребёнка? Ограбить? Я слышала про такие случаи, но это всегда казалось мне страшилками из интернета, а не реальной угрозой.

Максим плачет громче, и я понимаю, что не могу просто стоять и смотреть. Я должна что-то сделать. Должна узнать, кто она и почему следит за мной.

Выпрямляю спину и решительно разворачиваю коляску в сторону киоска. Незнакомка уже разворачивается и быстрым шагом уходит по боковой аллее, вглубь сквера, туда, где деревья растут гуще, а скамеек меньше.

Хочет сбежать.

— Простите! — говорю я громко, и мой голос срывается на хрип. Я ускоряю шаг, коляска мягко подпрыгивает на стыках плитки, Максим переходит с плача на смех. — Постойте! Простите, подождите!

Она не оборачивается. Только ускоряет шаг, почти бежит, и я вижу, как напряглись её плечи, как она втянула голову, будто надеясь, что я её не догоню.

Но я догоняю. Я почти бегу за ней, лавируя между прохожими. Какая-то женщина с собачкой испуганно шарахается в сторону. Мужчина с газетой на скамейке поднимает голову и провожает нас удивлённым взглядом.

Максим смеётся. Ему нравится погоня. Ему нравится скорость.

Настигаю незнакомку, задыхаясь. Сердце бешено колотится где-то в горле:

— Стоять!

Она вздрагивает и резко оборачивается. Её тёмные очки съезжают на кончик носа, и я наконец вижу её глаза: карие, с длинными ресницами, полные паники и… вины? Да, я вижу в её глазах сожаление и вину.

— Почему вы следите за мной? — выпаливаю я. — Кто вы? Что вам от меня нужно?

Она открывает рот, но не произносит ни звука. Её губы, пухлые, красиво очерченные, дрожат. Она переводит взгляд с меня на Максимку, который уже не смеётся, а удивлённо таращится на неё, а потом опять на меня.