Чтение онлайн

Я не спорю, потому что она права. Я действительно здесь меняюсь и мне самому от моих перемен, от моих новых, пугающих ощущений и чувств не по себе. Я слишком живой здесь.

— Пока ты собираешь вещи, — говорю я, и мой голос звучит твёрдо, — я пойду сам принесу свои извинения хозяйке этого дома.

Не потерплю от неё сейчас возражений. В моём взгляде, наверное, читается всё: и гнев, и разочарование, и эта новая, пугающая решимость.

И пока она не осознала смысл сказанных мною слов, я резко разворачиваюсь. Торопливо выхожу из гостевой комнаты, бесшумно прикрываю за собой

дверь и шагаю по коридору к лестнице.

— Глеб!

Я замираю у верхней ступеньки лестницы. Оглядываюсь. Настя вышла за мной. Она стоит в дверях гостевой, придерживаясь за косяк. Такая маленькая, потерянная и одинокая.

Опять меня накрывает чувство вины перед ней. Опять трудно дышать. Опять я ощущаю себя уродом и подонком.

— Ты всё составишь мне компанию и вместе со мной извинишься перед Ритой и поблагодарить её за гостеприимство?

Я говорю ей это почти открытым текстом, чтобы она не смела сейчас отпускать меня одного к Рите.

Если она, как женщина, чувствует опасность в будущей сватье, то она должна переступить через чёртову гордость и пойти со мной. Потому что она моя жена. Потому что сейчас я особенно слаб и уязвим перед Ритой.

— Нет, — глухо отвечает Настя. — Я не буду перед ней унижаться.

Я аккуратно укладываю заснувшего Максима в плетёную люльку. Его щёчка примята, губки чуть приоткрыты, и он смешно причмокивает во сне. У младенцев должны быть самые безмятежные сны.

Поправляю тонкое одеяльце и накидываю на люльку воздушную органзу. Белая, почти прозрачная ткань колышется от слабого ветерка и красиво струится.

Она защитит Максима от вездесущих мошек и от слишком яркого послеполуденного солнца, которое пробивается сквозь густую крону старой яблони и рассыпается по траве золотыми пятнышками.

Если не считать того, что внутри меня всё сжато в тугой, вибрирующий узел.

Я машинально поправляю платье на груди. Ткань влажная: опять проступило молоко. Закрываю их легкой хлопковой шалью.

Дверь летней веранды открывается, и на пороге появляется Глеб. Он замирает на секунду, и солнце бьёт ему прямо в лицо, заставляя прищуриться.

Он спускается по деревянным ступеням крыльца. Его босые ступни ступают по нагретым доскам почти бесшумно, но я, кажется, всем телом чувствую его его каждое движение.

Он идёт по гравийной дорожке в мою сторону. Камешки хрустят под его ногами.

Я поджимаю губы и отвожу взгляд, делая вид, что поправляю органзу на люльке. Пальцы дрожат, и тонкая ткань цепляется за обручальное кольцо.

Очень жаль, что Никита опять не со мной. Он в гостиной, ведёт «мужской разговор» с Сашей и нашей Милой.

Я слышала обрывки его фраз через открытое окно: «…женские истерики, они периодически случаются…», «…две семьи проходят сложный этап адаптации…», «…притирка, понимаешь, Саш, это нормально…», «…Нам надо быть терпеливыми друг к другу…»

Он всегда знает, как всё объяснить. Всегда находит правильные слова и никогда не чувствует того, что происходит на самом деле.

Глеб

подходит ближе. Он останавливается у люльки и задерживает на ней взгляд. Скользит по спящему Максиму под легкой органзой, и в карих глазах мелькает тёмная и собственническая тень.

А вот Никита никогда так не смотрел на Максима.

Глеб садится рядом со мной на широкую деревянную скамью под раскидистой яблоней.

Я не должна сейчас бояться. Мы сидим на видном месте. Если кто-то выглянет из окна гостиной или кухни, он сразу нас увидит. Мы просто разговариваем. Ничего предосудительного.

И всё же мне неловко и неуютно. Мои ладони становятся влажными, и я торопливо вытираю их о хлопковую шаль, и кутаюсь в нее, как в броню.

— Я хотел извиниться, — тихо говорит Глеб. — За Настю.

Он смотрит на мой профиль.

— Ты же знаешь, почему это случилось, — шёпотом отвечаю я. — У меня к ней никаких претензий нет, — продолжаю я, скованно пожимая плечами. — Она как женщина чувствует. Вот и всё.

Он молчит несколько секунд, а потом его голос становится ниже и глуше.

— Только вот дело не в этом, Рита. Мне тоже хочется сказать, что она повела себя так, потому что чувствует… чувствует между нами подвох, но это не так.

Я медленно разворачиваюсь к нему. Наши взгляды встречаются. Его карие глаза сейчас такие усталые, такие пронзительные, что мне хочется коснуться его щеки и пообещать, что всё будет хорошо.

Но потом я вспоминаю, кто он. Хитрый лжец и манипулятор, который ради близости с чужой женщиной готов врать о разводе с женой.

Я горько хмыкаю.

— Нет, дело именно в этом, Глеб. Она чувствует.

Он смотрит на меня исподлобья. Его губы кривятся в странной, невесёлой усмешке.

— Забавно, что и твой муж тоже ничего не чувствует.

Меня пробивает диким раздражением. Волна жара поднимается от груди к щекам. Я сглатываю горькую, вязкую слюну и цежу сквозь зубы:

— Извинился? А теперь можешь идти.

Делаю паузу. Воздух между нами наэлектризован, потрескивает от напряжения.

— И уезжайте. Так будет правильно.

Я приподнимаю подбородок, стараясь придать голосу уверенность, которой во мне сейчас нет.

— Мы должны успокоиться, остыть, и дальше… дальше всё будет в порядке.

Глеб не двигается. Он продолжает смотреть на меня пристально, не моргая.

— Он продолжает тебе изменять, Рита.

— Твой муж своими изменами хвастался, — четко и медленно проговаривает Глеб, не спуская с меня выжидающего взгляда хищника.

У меня внутри всё обрывается. Руки холодеют мгновенно, будто я опустила их в ледяную воду. Я перестаю чувствовать ноги.

Я должна успокоиться.

Задерживаю дыхание на пять секунд

По телу пробегает сильная дрожь — смесь напряжения и ярости.

И злюсь я сейчас не на Никиту, а на Глеба за то, что он опять посмел сказать об изменах моего мужа вслух. Я ведь просила его этой ночью быть благоразумным. Просила, чтобы он пожалел меня и остановился.