Семейные ценности
Шрифт:
Улыбается и вскидывает ручки. Что же, теперь я ещё кое-что новенькое узнала о сыночке. Он любит скорость.
— Я... — наконец выдавливает она, и голос у неё низкий, с лёгкой хрипотцой. — Я ничего... Я просто...
Она замолкает и резко отступает. У неё руки дрожат. Хот-дог падает на землю, разворачивается из бумаги и шлёпается на асфальт. Бутылка с газировкой летит следом, с глухим стуком ударяется о плитку и откатывается в траву.
— Я просто гуляю! — выкрикивает она, и я слышу в её голосе слёзы. — Просто гуляю здесь, ясно?! Это общественное место! Что, уже и гулять нельзя?! Чего пристали!
Она делает шаг назад. Её грудь тяжело вздымается, тонкие бретельки маечки сползают с плеч. Панама сбивается набок, и одна прядь густых чёрных волос падает на лицо.
— Вы стояли у моего дома, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя меня всю трясёт. — А теперь вы здесь. Я не дура. Вы следили за мной.
Она молчит. Только дышит тяжело, прерывисто, и по её щеке скатывается слеза. Она оставляет влажный след на смуглой коже, падает на маечку, расплывается тёмным пятном.
И тут я понимаю. Что-то в моём сознании щёлкает, как деталь пазла, вставшая на место. Её паника, её слёзы, её какой-то тоскливый взгляд взгляд на Максимку…
Это не маньячка. Это не мошенница. Это...
— Вы знаете моего мужа? — спрашиваю я тихо, почти шёпотом.
Она вздрагивает, будто я ударила её, и зажмуривается. По её лицу пробегает судорога: то ли боли, то ли стыда.
Воздух застревает в лёгких. Кровь отливает от лица, и я чувствую, как холодеют пальцы, сжимающие ручку коляски. В висках начинает стучать.
— Вы… любовница Никиты, — говорю я мёртво и ровно, будто я уже всё знала, будто я ждала этого момента целый год.
Она открывает глаза. Сейчас она смотрит на меня без паники, а с каким-то странным, горьким вызовом. Как человек, которому больше нечего терять.
— Да, — шепчет она, и её голос срывается. — Я Оля.
Она называет своё имя так, будто это что-то объясняет. Будто я должна его знать.
Мир вокруг меня замирает. Птицы перестают петь, листья перестают шелестеть, даже солнце будто гаснет на секунду, погружая сквер в серый, безжизненный сумрак.
Глеб не соврал. Он говорил правду. Мой муж изменяет мне.
И вот оно доказательство стоит передо мной в лёгких льняных брюках и маечке на тонких бретельках. С зарёванными глазами и трясущимися руками.
Красивая и такая живая и настоящая в своей боли, что я почти ей сочувствую.
— Зачем вы следили за мной? — спрашиваю я, и мой голос звучит всё так же ровно. — Что вам нужно?
Оля всхлипывает и размазывает слёзы по щекам. Тушь течёт, оставляя чёрные дорожки.
— Я хотела увидеть вас, — выдавливает она и смотрит на меня с отчаянием. — Просто увидеть. Понять…
— Что понять? — я спрашиваю я отстраненно.
— Не знаю, — шепчет Оля, и её голос дрожит. Она всхлипывает. — Но… вы должны знать… Я не злодейка… я Никиту люблю… А он…
— А он?.. — уточняю я.
— Вы должны знать, — Оля перескакивает на другую мысль, — мы можем подружиться…
— Чего? — я медленно моргаю.
— Вы умираете, — Оля шмыгает, — мне так жаль… Но ваш сыночек не останется сиротой, — она делает решительный шаг ко мне, — я его не оставлю… я приму как своего. Я поэтому хотела с тобой познакомиться, а потом испугалась… Рита… Никите сейчас так сложно и больно…
22. Я уже ничего не знаю о мужчинах.
— Никита будет против, — шепчет Оля, — против того, что я решила с тобой встретиться.
Её голос дрожит, срывается на сиплый шёпот. Она нервно теребит край своей маечки. Поправляет лямочку, которая снова соскальзывает с покатого смуглого плеча. Напряжённо косится на коляску.
А в коляске мирно посапывает Максимка. Губки чуть приоткрыты, и он смешно причмокивает во сне. Маленький, тёплый, ни о чём не догадывается, какие человеческие страсти кипят вокруг него.
Я ничего не говорю.
Я просто смотрю перед собой и меланхолично наблюдаю за тем, как белая бабочка красиво танцует над кустом жимолости. Её крылья вспыхивают на солнце, она то взмывает вверх, то замирает в воздухе, то резко ныряет в густую зелень. Лёгкая и свободная.
Ей всё равно, кто кому изменяет и кто кому врёт. В её короткой жизни нет любви, нет предательства и нет тоски из-за ошибок прошлого.
Мы с Олей сидим на скамейке в тени раскидистого старого ясеня. Его ветви нависают над нами, как зелёный шатёр, и солнечные пятна дрожат на асфальте пешеходной дорожки.
Где-то вдалеке играет музыка из портативной колонки и смеются подростки.
Это звуки чужой счастливой жизни.
— Никита сказал, что ты не должна знать, — Оля опять кусает губы. — Он просил меня быть осторожной. Он говорил, что тебе сейчас нельзя волноваться. Из-за болезни.
Она замолкает и ждёт моей реакции. Ждёт слёз, криков, обвинений. Ждёт, что я вцеплюсь ей в волосы, расцарапаю лицо, назову разлучницей и шлюхой. Это было бы логично, но…
Но я молчу.
Сейчас во мне нет ни одной эмоции. Ни злости, ни обиды, ни женского отчаяния, ни ревности. Вообще ничего нет. Пустота. Будто за этот год я пережила всё, что можно пережить, и теперь просто принимаю реальность такой, какая она есть.
Достигла, так сказать, женского просветления.
Мой муж изменяет мне. Мой муж хвастается своими изменами перед малознакомыми мужчинами. Мой муж придумал для любовницы сказку о моей смертельной болезни.
И Оля верит в мою скорую смерть. Она уже примерила на себя роль новой жены, новой хозяйки в моём доме, новой матери для моих детей.
Как же это мерзко, но… в то же время ожидаемо и предсказуемо.
— Мне очень жаль, — продолжает шептать наивная Оля. Она подаётся в мою сторону и вглядывается в мой безэмоциональный профиль. Её карие глаза полны слёз, и одна капля уже скатилась по смуглой щеке, оставив влажный след на скуле. — Очень, очень жаль, Рита…
Она шмыгает носом, достаёт из сумочки скомканную салфетку и прикладывает к глазам.
— Но я люблю его, — выдыхает она. — Разве мы выбираем, кого любить? Разве сердцу прикажешь?
Я медленно поворачиваю голову и смотрю на неё. На её дрожащие губы, на её влажные ресницы, на её искреннее, почти детское отчаяние.
Она действительно любит моего мужа.
По-настоящему и глубоко с той слепой, безрассудной страстью, с какой любят только в первый раз. Она верит, что сможет построить с ним счастливую жизнь, что станет для него одной-единственной и что всё будет хорошо.