Чтение онлайн

И мы, женщины, такие одинаковые в своей наивности и доверии.

— Да и Никиту можно понять, — она опять шмыгает и сжимает салфетку в кулаке. — Смерть — это страшно. Когда кто-то близкий умирает, это так страшно...

Она произносит это так, будто я уже лежу в гробу. Будто на мне уже белые тапочки и венок из искусственных цветов. Будто Никита — благородный вдовец, который мужественно держится, пока его покойную жену медленно закапывают в сырую землю.

Но способен ли мой муж любить?

Способен ли он вообще на какое-то глубокое, настоящее чувство,

если готов вот так цинично, подло и расчётливо обманывать двух женщин одновременно ради удовольствия?

Не знаю.

Я уже ничего не знаю о мужчинах.

Например, тот же Глеб тоже врал мне. Он прикидывался обманутым мужем, разбитым и отчаянным ради мимолетной связи.

Они все врут. Все до единого.

Может быть, мужчины в принципе не способны любить так, как любим мы? Может быть, для них любовь — это что-то другое: обладание, контроль, комфорт, удобство, вкусная еда и тёплое тело под боком?

Может быть…

— Никите сейчас очень тяжело, — Оля торопливо смахивает слёзы стыда и печали с высоких скул. Её пальцы дрожат. — Работа, больная жена, маленький ребёнок, свадьба дочери…

Она говорит так, словно я виновата в том, что болею. В том, что родила сына. В том, что моя дочь выходит замуж, а Никита — жертва обстоятельств.

Да, мы очень любим страдальцев. Я сама на Глеба залезла лишь потому, что он, бедненький, чуть ли не плакал из-за своей Веснушки.

Он был полон такой красивой печали, что у меня все мозги утекли в трусы.

— И он, конечно… любит тебя, — продолжает Оля, и её голос становится тише и интимнее. — Ему страшно остаться без тебя. Очень страшно, но мы, как женщины... — она запинается и облизывает пересохшие губы, — мы ведь можем сделать всю эту ситуацию проще, верно?

Я медленно моргаю.

— Не совсем понимаю, о чём ты. Поясни, будь добра, а то… у меня сейчас, — решаю подыграть Оле, — некоторые проблемы с обработкой информации.

— Понимаю… — Оля кивает, — постараюсь всё объяснить…

Оля глубоко вдыхает. Её грудь тяжело вздымается под тонкой маечкой. Она заглядывает в мои глаза и слабо, неуверенно улыбается. Улыбка у неё красивая — открытая, мягкая. Наверное, Никита и клюнул на эту улыбку.

— Мы можем подружиться, Рита, — говорит она и берёт меня за руку.

Её пальцы легкие и осторожные, без агрессии. Она касается моей ладони, будто боится, что я отдёрну руку.

Я не отдёргиваю. Мне просто интересно и любопытно, к чему всё это в итоге приведёт.

— Мы можем сблизиться… Понимаешь? — продолжает она тихо. — Ты можешь помочь мне сблизиться с твоим сыном. С твоей дочкой. Я не хочу быть для них чужой. Я хочу, чтобы они приняли меня... когда придёт время.

Я снова медленно моргаю. В висках начинает стучать, но не от гнева. От изумления. От абсурдности всего происходящего.

— То есть ты предлагаешь, чтобы я помогла тебе занять моё место? — отстранённо уточняю я. Голос звучит ровно,

почти без интонаций. Как у робота. — Так?

Оля кусает губы. На них остаётся след от зубов — белый на ярко-алом. Она опять шмыгает носом и шепчет:

— Никто не заменит тебя, Рита. Я это прекрасно понимаю. Я не смогу занять твоё место. Но... — она делает паузу и подбирает слова, — я бы не хотела, чтобы вся эта непростая ситуация в итоге привела к ненависти и скандалам. Мы ведь можем вместе облегчить горе твоих детей… Ты ведь, признайся, думала, как они будут без тебя…

Она замолкает, и я вижу, как в её глазах мелькает что-то похожее на стыд. Она понимает, что говорит чудовищные вещи, но она уже слишком далеко зашла и не может остановиться.

— Твою смерть не отменить, — выдыхает она. — Но она может быть не такой разрушительной для Никиты и для твоих детей. И в этом я могу помочь. Я могу стать для твоей дочери подругой, а для твоего сына — мамой.

Она сжимает мою ладонь крепче. Её пальцы стали горячими горячими, и влажными от пота.

— Конечно, тебе сейчас, наверное, больно и сложно это слышать, — она подаётся ко мне ближе. — Но я буду рядом и с тобой. Когда тебе будет плохо, когда будет больно, когда ты не сможешь встать с кровати... Я буду рядом.

Я смотрю на её пальцы на моей ладони. На её нюдовый маникюр с маленькими стразами на мизинцах.

Как же легко мы, женщины, готовы верить мужчинам. Какую бы чушь они ни сказали — мы её проглатываем. Лишь бы он был рядом. Лишь бы не ушёл. Лишь бы любил.

— Он врал тебе, потому что не хотел делать тебе больно, — Оля заглядывает мне в глаза, и в её взгляде я читаю почти материнскую заботу. — Не хотел, чтобы ты считала его предателем, но ты же понимаешь: мужчине в такой ситуации, когда ночами не даёт спать маленький ребёнок, а жена болеет, нужна любовь и нежность. Нужна забота.

Я больше не могу это слушать.

Не потому что мне обидно и больно. Потому что моя прогулка подошла к концу и мне скоро кормить Максима. Какие бы страсти ни кипели вокруг меня, а я должна кормить сына.

Только он сейчас имеет ценность для меня, а с остальными… а с остальными я в очередной раз убедилась, что этот мир уродлив, и я вместе с ним, раз меня не трогает правда об изменах мужа.

Я поднимаюсь со скамьи. Деревянные рейки скрипят подо мной, и Оля отдёргивает руку, будто обжегшись. Смотрит на меня испуганно, растерянно, с надеждой и страхом одновременно.

Я поправляю подол лёгкого платья на бёдрах. Тонкий муслин цвета топлёного молока прилип к вспотевшей коже. Кладу ладони на тёплую пластиковую ручку коляски и мягко подталкиваю её вперёд. Колёса шуршат по асфальту.

Делаю шаг. Оглядываюсь на Олю.

Она сидит на скамейке, и опять тонкие бретельки сползли с обоих плеч, панама совсем съехала набок. Тушь размазана под глазами, и чёрные дорожки тянутся до самого подбородка. Она прижимает к груди скомканную салфетку.

Красивая женщина. Молодая. С настоящей, живой, горячей кровью. и влюбилась в Никиту, у которого и сердца, похоже, нет.