Семейные ценности
Шрифт:
Ну, подумаешь бабы поскандалили. Они притираются друг к другу. Ничего необычного
— Не было никакой ссоры, — обиженно бурчит Мила. — Маме вообще ни за что прилетело. Просто так Настя назвала тупой коровой! — Мила повышает голос.
Глеб медленно моргает, озадаченно отставляет тарелку на колени и проводит ладонью по лицу.
— Мама очень старалась, — шепчет дрогнувшим голосом Мила, а после всхлипывает. — Она у меня хорошая!
— Мила, — Глеб старается говорить спокойно, но я всё же слышу в его интонациях смятение и стыд за жену, — мы сейчас вернёмся и во всём разберёмся. Хорошо?
— Пап, — в наш разговор
Замечаю, как Глеб напряженно сглатывает. Глаза его темнеют, а на виске наливается венка гнева.
Он не хочет уезжать? Он злится, что выходные испорчены его истеричкой-женой?
Хотя любой бы злился.
Настя опозорила в первую очередь даже не себя, а сына и мужа.
Злорадствую. Вот моя Ритуля никогда бы себе подобного не позволила, ведь она меня уважает и любит.
— Пап, ты слышишь меня? — вновь подаёт голос Саша. — Мама отказывается без тебя уезжать, но я не думаю, что ей сейчас стоит оставаться.
Звонок прерывается, и я поднимаю взгляд на молчаливого Глеба.
— Классика, — усмехаюсь, — пока мужики рыбачат и наслаждаются жизнью, бабы воюют, — я поднимаюсь на ноги и хлопаю себя по бёдрам, — а теперь будем их мирить.
Я чувствую прилив сил и злорадства. Моя Ритка рядом с Настей — идеальная жена и мать.
У будущей сватьи из достоинств только ее лисья внешность и стройные ножки. Задумываюсь. Вот если она действительно гулящая, то вышло бы у меня её раскрутить на перепихончик, как говорят, ради спортивного интереса?
Глеб поднимает взгляд.
— Думаешь, что есть шанс их помирить?
— Придётся их мирить, дружище, — я вздыхаю. — Мы же теперь родня. Мы же должны сейчас озаботиться миром и спокойствием в наших семьях, чтобы наши дети построили свою.
15. Ты здесь совсем другой
* Глеб *
— Я думаю, тебе надо извиниться, — говорю я тихо.
Настя стоит у окна ко мне спиной. Она вся напряжена: плечи сведены, тонкая шея вытянута.
Она нервно кусает кончик ногтя на указательном пальце. В комнате душно. Солнце палит сквозь легкий прозрачный тюль.
Настя оглядывается на меня медленно, через плечо. Опухшей стороной лица. Правый глаз полностью заплыл, превратился в узкую, воспалённую щёлку, окружённую багрово-синим отёком.
Кожа на скуле натянута, блестит от мази. Веснушки на этой половине лица почти не видны, поглощённые краснотой и опухолью. Левый глаз, здоровый, смотрит на меня с яростью и непониманием. В нём плещется такая обида, что на секунду мне становится совестно.
— Извиниться? — возмущённо шепчет она. Голос сдавленный, сипит от сдерживаемых слёз и гнева. — За что я ещё должна извиниться?
Разворачивается в мою сторону. Она делает шаг, выставляя вперед босая ступню с идеальным педикюром цвета слоновой кости. Подол её льняного сарафана мягко колышется у щиколоток. с веснушчатого плеча соскальзывает бретелька.
— Глеб. Я тебя не понимаю, — выдыхает она.
— Ты прекрасно знаешь, за что стоит извиниться, — я тоже делаю шаг к жене.
Стараюсь, чтобы голос звучал ровно, но внутри начинает зудеть
глухое раздражение. Настя вздрагивает, как от пощёчины. Её здоровый глаз расширяется.— Ты наговорила много обидных слов в сторону хозяйки, которая нас радушно приняла, — я хмурюсь.
Настя поджимает губы. По её острому, злому взгляду я понимаю всё без слов. В её глазах нет и тени раскаяния, только глухая, непробиваемая уверенность в собственной правоте и жгучая обида на меня.
Она не собирается извиняться.
— Ты должен быть на моей стороне, — с присвистом выдыхает моя жена.
— Настя, я на твоей стороне, — медленно киваю я, не спуская взгляда с её опухшего лица. В висках начинает пульсировать. — Поэтому мы вместе поедем домой, но это не отменяет того, что мы должны извиниться, — продолжаю я. — Хотя бы за наш такой внезапный отъезд. Это элементарная вежливость, Настя.
— К чёрту эту вежливость! — шипит она, и её голос срывается на визгливую ноту. — Я не стану извиняться перед ней! Мне эта семья не нравится, и теперь я думаю, что мы должны как-то повлиять на Сашу...
Она делает паузу, чтобы набрать в грудь побольше воздуха для следующей тирады. В её глазах вспыхивает холодный, расчётливый огонь.
— И отменить эту свадьбу. Ничего хорошего всё равно не выйдет.
Внутри меня всё обрывается, и на смену раздражения приходит такой гнев, какого я не испытывал к Насте никогда за все двадцать два года брака.
Мне хочется заорать на неё, схватить за плечи и встряхнуть так, чтобы из неё вылетела вся эта дурь, вся эта спесь. Хочется приказать ей, чтобы она немедленно заткнулась, взяла себя в руки и пошла извиняться перед Ритой.
Я делаю глубокий вдох.
— Может быть, тебе, Настя, вспомнить, как мой отец был против нашей свадьбы? — говорю я медленно.
Настя замирает. Её лицо, даже обезображенное отёком, вытягивается.
— Вспомни, — я делаю шаг к ней, сокращая расстояние до минимума, — вспомни, как тебя обижало это решение отца. И его слова о том, что мы не можем быть вместе. Вспомни, как ты плакала ночами, и ты теперь хочешь обижать точно так же свою будущую невестку?
Взгляд Насти вспыхивает чистой и незамутнённой яростью. На секунду мне кажется, что она сейчас бросится на меня с кулаками.
— Глеб, это совсем другое! — шипит она, брызжа слюной.
— Конечно, другое, — я всё же не могу сдержать в себе агрессию и зло усмехаюсь. — В этой семье хотя бы нет отца-алкоголика.
Слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их остановить. Впервые за двадцать два года нашего брака я позволил себе укорить её алкоголизмом её покойного отца.
Она, кажется, даже перестаёт дышать. Только по её здоровой щеке скатывается крупная, блестящая слеза. Она ползёт вниз, к подбородку, оставляя мокрый след.
И эта слеза почему-то меня не трогает. Совсем.
Не чувствую ничего, кроме глухого раздражения и усталости. Не желаю я успокаивать капризы Насти, вытирать её слёзы, говорить, что я был неправ.
Я хочу сейчас быть не здесь, не в этой душной комнате, пропахшей лекарствами и обидой. Я хочу быть рядом с Ритой, которая в тени старой яблони кормит, возможно, моего сына.
— Я здесь не останусь, — сипит наконец Настя, и её голос срывается. — Не останусь. — Она медленно, как заведённая кукла, качает головой. — И тебе не позволю здесь остаться. Ты здесь другой. Совсем другой.