Чтение онлайн

Репутация. Слава. Мнение белого света.

Непроизнесённым осталось: уж теперь-то, после моего появления, о существовании княжича Белой ветви Бориса все вспомнили. Если кто-то там, в другом мире, решит сделать из маминой личной жизни проблему…

А ведь могут. Что им помешает?

(В той древней трагедии, если подумать, Медея мстила не только новой невесте Ясона. Нет, она обратила свой гнев на его сыновей…)

Мама проводила для галчат все значимые ритуалы. Мама знала истинные их имена. Она могла… Да что угодно, пожалуй, могла. Остановить, или как-либо ограничить её силу, было

некому.

— Папа, — я едва протолкнула слова через ставшее вдруг горячим и непослушным горло. — Пап, как ты вообще…

— Ольха. Успокойся, — вот теперь в его голосе звучал холод и, пожалуй что, раздражение. — Я знал, кого беру в жёны. И знал, с кем развожусь. Меня всё устраивает.

Спрашивать о том, устраивает ли всё Галку, было бессмысленно. Да и, если честно, не особо мне интересно.

— И подумай, пожалуйста, вот над чем. Репутация, о которой мы сейчас говорим, принадлежит не одной твоей маме. Отблеск чести и славы, сколь угодно сомнительный, падает на всю семью целиком. Это коснулось племянниц и сестёр Айли, очертило их судьбы, определило предел допустимого, отношение к ним в новых семьях после замужества. И репутация эта накрывает своим плащом и тебя. Без слов говорит: с тобой так нельзя. Никому. Никогда. С тобой — не позволено.

О! Ну, это. Наверно. Неплохо?

Я сидела, придавленная новым знанием, и пыталась осмыслить, какие ещё неизвестные грани прячут сделанные сегодня открытия. Сильно выбило из колеи то, сколь неожиданным оказалось появление Серафима Сакарова. О кровной мести и коварных врагах мне рассказывали, заставляли учить имена и родовые приметы, к встрече с ними готовили. А вот об этой истории… У меня вообще сложилось впечатление, что родители о ней честно забыли. Потому что была она для них просто — не важна.

Тревожные размышления о котлах и насильно скормленном супе нарушила трель пустого желудка. Я застыла в ужасе, а отец только хмыкнул. Поднял на ноги и погнал наверх, переодеваться для ужина.

В этот самый момент от сумки, брошенной на перилах, скакнула искра. И больно ужалила меня пониже спины.

— Ай!

— Кажется, — с усмешкой заметил Борис, — кому-то дали на этот вечер задание на дом.

— Ну да, — ошарашенно ответила я. — Кое-что прочитать надо. Литература у меня есть, мама давно уже всё купила. Ой!

И дня не прошло, а зачарованный дневник успел сильно меня утомить. Сердце-вещун подсказывало: с книжонкой этой, зело полезной, мы не поладим!

Под раскатистый папин смех я запрыгала по ступеням, осознанным усилием воли выбросив из мыслей всё, кроме поиска необходимых учебников.

Ну, и ужина.

Боян Стоум из длинной линии ведунов и сказителей Боянов этим утром проснулся под созвездием пра-прадеда Неждана.

Он именно так для себя представлял приливы родовой памяти. Вот есть его собственное сознание, его «я», наделённое жизнью, волей, природой назначенным темпераментом. Оно — как солнце, идущее по небосводу, яркое и неизменное. Определяющее.

Но солнце в пути своём пересекает небесную сферу, разделённую на сектора зодиакальных чудовищ. Вот входит оно, например,

в дом Скорпиона, и свойства светила неощутимо меняются. Оставаясь по-прежнему солнцем, память его, и нрав, и реакции отражают, как в зеркале, личность хозяина дома. То есть, того из предков, кто воссиял сегодня в зените внутреннего небосклона.

Говорят, в иных семьях с памятью рода работают совершенно иначе. Мастера отражений спокойно расщепляют сознание на сколько потребно слоёв. Сновидцы скользят между снами и воспоминаниями, точно рыбы в глубоких потоках. Стихийники с духами предков общаются через зеркало пламени. Ну, или сквозь толщу воды. Или слушая песню ветра, неважно.

Бояны так не умели. Не могли по самой сути своей, по исконной роли хранителей древнего знания. Отвернуться от мудрости пращуров, ставить преграды между собою и завещанной предками памятью, означало нарушить традицию. А идущий против семейной традиции очень скоро лишался и силы.

Не говоря уж том, что знания, хранимые памятью крови, сами по себе зачастую имели огромную ценность. Оплачены были некогда большими деньгами. И ещё большей кровью.

Так что, да. Этим утром Боян проснулся под созвездием вредного деда Неждана. Понял это уже по глухому, всеобъемлющему раздражению, что накрыло его в тот момент, как продрал спозаранку глаза.

Бесило всё. И слишком прозрачные, недостаточно зачарованные стёкла в окнах. И дурацкая, не иначе безруким болотником выполненная резьба на спинке кровати — это узоры тут для красоты, что ли, делались? От чего они вообще защитить могут, а?

Вода в кувшине, непонятно из какого источника взятая и кем принесённая. Исподнее, купленное — купленное! Не женщинами рода сотканное! До чего докатились потомки?! — у лучших портных стольного града. А ещё…

В общем, сегодня юного сказителя раздражало решительно всё. И буквально распирало от желания со всем миром раздражением своим поделиться. С процентами.

Мишень номер раз подвернулась в лице соседа по комнате. Искрен из Илмари, неплохой, в принципе, парень, буквально переполненный силой, как раз надевал положенный лицеисту широкий шарф.

Синяя, отливающая на солнце сталью ткань отменного качества. Тонкая вязь обережного серебряного шитья. Всё — в родовых цветах Владимира Гневного Сокола, щеголяет выбранными им когда-то знаками. От одного вида проклятой тряпки на плечах урождённого Илмари хотелось плеваться. Ядом.

— Как оно? Удобно носить цвета тех, кто твой род изничтожил? — пропел Боян, сам не зная, кем он был в этот миг: Стоумом или Нежданом. Но точно сказителем: от гортанных раскатов волшебного голоса по окнам поползла тонкая узорная изморозь.

Искрен замер на миг. Продолжил неспешно прилаживать на положенное место фибулу.

— Смотрю, сегодня тот самый день месяца, да, Боян? Может, отвару хлебнёшь, успокоительного? А то наставников ведь покусаешь. Нечаянно. Они не оценят.

— А тебе значит, самому трав отпить и не требуется? Аль привык уже жить под рукою Владичей?

В имя правителей он почти бездумно вложил несильное, но злое проклятие. И с намёком оскалился в сторону свернувшейся на груди собеседника серебряной змеи-фибулы.