Мышь!
Шрифт:
Лежать было как-то совсем неловко. Мягко. Слишком мягко. Она вдруг поняла, что проваливается — медленно, неотвратимо, словно матрас под ней превратился в болотную трясину. Лера попыталась сесть, и у неё даже получилось — она оторвала спину от мокрой простыни, выпрямилась, упёрлась руками в кровать, чтобы приподняться и встать.
Ладоням было неприятно. Она словно опустила руки в обмелевшую речку и трогала затянутые тиной склизкие камни. Она опустила взгляд и увидела, как сквозь простыню проступает вода. Чёрная, мутная, маслянистая, с радужными разводами на поверхности. В ней плавали слипшиеся волосы, и что-то ещё, мерзкое, волокнистое, как разложившиеся водоросли или клочья истлевшей ткани. Вода была ледяной, обжигала кожу,
Она попыталась хвататься за края кровати, но пальцы соскальзывали. Она забарахталась, забила руками, и ушла под воду. Закашлялась, захлебнулась, попыталась закричать, но из горла вырвался только глухой, булькающий звук.
***
— Лера! Ле-ера! Да проснись ты, Боже! Проснись!
Звонкие шлепки, которые она услышала словно с глубины, из-под толщи воды, оказались пощёчинами. Мама щедро осыпала ими её лицо, и от каждого удара голова Леры дёргалась, а сознание по капле возвращалось в реальность. Она открыла глаза и не сразу поняла, кто перед ней. Лицо мамы было искажено тревогой и раздражением, волосы растрёпаны, халат наспех накинут.
— Ну ты, конечно… — пробормотала мама, отстраняясь. Она окинула взглядом кровать, и лицо её вытянулось. — Обоссалась, что ли? Вот это новости! Ну ты чего, ё-маё? Кошмар приснился?
Лера села, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле. Сон всё ещё держал её, не отпускал, и от того, что она вынырнула в реальность, легче не стало. Она опустила взгляд на кровать. Простыня была мокрой насквозь.
— Никогда такого не было, — растерянно добавила мама, и в её голосе проскользнуло что-то похожее на испуг. — Ты... себя чувствуешь? Температуры нет?
Лера спрятала глаза, покачала головой, не в силах выдавить ни слова. Ей было страшно, но как-то по-другому — не так, как во сне. И очень стыдно. Она вскочила с кровати, и мокрая ночнушка прилипла к телу, обрисовывая острые коленки и выпирающие ключицы. Лера застыла, не зная, что делать — бежать в ванную? Переодеваться? Объяснять?
— Ладно, постираем… — нахмурилась мама, уже отворачиваясь. — Собирайся, в школу опоздаешь. Ну, дурдом. Стыдоба. Взрослая девка, же…
В проходе встал Эдик, подперев стену, и просто смотрел на то, что происходит с каменным лицом. Мама нахмурилась, начала стягивать простыню и доставать одеяло из пододеяльника, приговаривая что-то себе под нос. Лере отчаянно хотелось сказать, что ничего такого не случилось, что это просто… просто… Она сама не знала, что случилось и как такое вообще возможно. Может, она так вспотела из-за духоты и кошмара? Может, просто понюхать — и сразу станет понятно, что это не то, о чём подумала мама. Но вместо этого Лера просто стояла, как истукан, не в силах заставить себя говорить или делать что-то. Слова застряли в горле, превратились в плотный, болезненный стыдливый ком.
Мама вышла, не глядя на неё, унося мокрое бельё, Эдик пошёл спать дальше. Лера осталась одна, пытаясь прийти в себя и понять, что вообще происходит. Машинально она стала раздеваться, сбросила одежду у двери и начала искать в шкафу смену. В голове не укладывалось. Мама на неё так посмотрела…
Следы вчерашней драки. Каким-то чудом мама не заметила, но если заметит — будет ещё скандал, будет «я же тебе говорила», будет визит в школу, вытащат эту Лапину, и будет уже не просто «Мышь», а «Мышь-Полёвка». Как только об этом узнают, проблемы у неё будут не только с Лапиной. Уже со всей школой.
Лера метнулась к столу, куда после переезда перекочевали косметички и швейные принадлежности. Отчаянно зарылась в ящик, отбрасывая в стороны катушки ниток, пуговицы, сломанные заколки. Нашла тональный крем, вытащила с облегчением. Она пользовалась им последний раз года два или три назад, лет в тринадцать лет, когда лицо вдруг засыпало прыщами.
Достала
из сумочки крохотное зеркальце и принялась за работу. Крем был старый, загустевший, ложился неровно, пятнами. Синяк под глазом он скрыл — не полностью, но достаточно, чтобы при беглом взгляде не бросалось в глаза. Ссадины на скуле и шее она тоже замазала, растерев крем пальцами до ощущения маски на лице. Расчесала волосы, распустила их — всё-таки так меньше видно выстриженный клок. Натянула джинсы и свитер с высоким воротом — чтобы скрыть порез на запястье и царапины на руках, и заодно выполнить желание матери: держаться тише и незаметнее.В зеркале на неё снова смотрела чужая девочка — бледная, с неестественно ровным тоном лица, с лихорадочным блеском в глазах.
***
Завтракали вместе с Эдиком, будто бы ничего и не было.
Он сидел за кухонным столом в той же белой майке, но уже в брюках и носках, и пил чай, шумно прихлёбывая. Когда Лера вошла, он снова уставился — пристально, не мигая, будто она была ему что-то должна, и он ждал, когда она начнёт отдавать долг. Его глаза, тёмные, маслянистые, скользнули по её лицу, задержались на шее, спустились ниже, и Лера физически ощутила этот взгляд, как прикосновение. Ей захотелось прикрыться руками, но она заставила себя сесть за стол и уставиться в тарелку.
Мама успела приготовить завтрак — тосты из белого хлеба, поджаренные на сковороде до хруста, и яичницу с луком и даже колбасой. Запах был густой, домашний, уютный, и он легко переборол неприязнь к Эдику, заставив желудок её желудок скулить. Лера ела быстро, не поднимая глаз, откусывая маленькие кусочки и стараясь не думать об Эдике, и не мешать никому.
Эдик закончил первым.
Отодвинул тарелку, прокашлялся, прикрыв рот ладонью, встал, потянулся и подошёл к маме, стоявшей у плиты. Поцеловал её в щёку, и направился к выходу. Проходя мимо Леры, он как бы случайно провёл тыльной стороной ладони по её спине — от лопаток до поясницы, — легко, почти невесомо, но достаточно ощутимо, чтобы она вздрогнула и замерла с куском хлеба в руке. Лера резко повернулась, глядя на него вопросительно. Но Эдик уже развернулся и устремился прочь, в прихожую, не оглядываясь, будто был совершенно не при делах.
— Я сегодня на базу поеду, на собеседование, — сказала мама, не оборачиваясь. Она мыла посуду, и её голос звучал буднично, даже весело. — Буду после обеда, а может, и вечером, если на работу устроят сразу. Ты после школы как придёшь, немного порядком займись, Лерк, а то не успеваю я ничего, грязью зарастаем.
— Хорошо, мама, — пробормотала Лера, всё ещё поглядывая в прихожую.
— В школу не опоздаешь?
— Нет, мам… — вздохнула Лера, вспомнив о грядущих разборках и Лапиной.
— Точно нормально себя чувствуешь?
— Угу.
Мама выключила воду, вытерла руки полотенцем и повернулась к ней, уставилась, будто ожидая признания. На мгновение Лере захотелось притвориться, что она идёт на уроки, а потом вернуться домой, дождаться, пока мама уедет, и провести день в спокойствии и безопасности. Этот план показался ей спасительным, но прежде чем она встала, в голове вдруг созрел новый.
— Тут это, мам…
— Ну чего?
— Оказывается, учебники не все выдают. Некоторых в библиотеке нет. Нужно пятнадцать тысяч сдать, чтобы выдали полный комплект.
— Сколько-сколько?! — мама опешила и на несколько мгновений замерла с полотенцем в руке. — Они там совсем охренели, что ли? В Советах такого не было, всё бесплатно давали.
— Ну, вот так, — Лера стиснула пальцы под столом, молясь, чтобы обман удался. Она ненавидела врать, но это был единственный шанс получить деньги и, может быть, откупиться от Лапиной, и хоть что-то наладить в этой новой жизни.
Мама помрачнела, покачала головой, поставила тарелку на полотенце сушиться, и повернулась к Лере, скрестив руки на груди.