Мышь!
Шрифт:
— Где ты? — спросила она, и вопрос этот вырвался сам собой, помимо её воли.
Отец ничего не ответил. Вода вокруг сгустилась, стала холоднее, и вдруг его лицо сформировалось из темноты — проступило, как изображение на фотобумаге, опущенной в проявитель. Оно было тревожным и бледным, с неестественно тёмными провалами глаз, страшным, ни мёртвым и не живым.
— Тебе сюда не нужно, — произнёс он, и голос его стал глуше, словно доносился уже не спереди, а отовсюду сразу. — Быть беде. Будь осторожна. Я не зову тебя. Ещё рано.
— Куда не нужно? — Лера попыталась двинуться
— Папа рядом, — прошелестело в ответ, и пятно впереди начало таять, расплываться, уходить в глубину, пока не исчезло совсем.
***
Лера проснулась на глубоком, судорожном вдох. Она приподнялась на подушке, дико озираясь, и тут же расстроено рухнула обратно.
Папа снился редко.
За то время, что прошло с его исчезновения, она видела его во сне хорошо, если раз пять или шесть. И ещё реже они вот так вот говорили — полноценно, осмысленно, почти как раньше. Умом-то она понимала, что это всё игры её уставшей головы и больного воображения, но лучше уж так, чем постепенно забывать его голос и лицо. Как будто он, и правда, был рядом, хоть немного.
Лера глубоко вздохнула, зажмурилась, досчитала до десяти и снова открыла глаза. В комнате было уже светло, и это не был свет злосчастного уличного фонаря.
Она уставилась на дневной свет за окном, и на несколько секунд провалилась в череду панических вопросов: почему не зазвонил будильник? Какие уроки она успела пропустить? Чо скажет мама? Мысли неслись, как перепуганные кони, пока одна, самая простая и очевидная, не перекрыла все остальные.
Воскресенье.
Сегодня воскресенье. Ей не нужно в школу.
Лера закрыла глаза и выдохнула, чувствуя, как напряжение уходит из плеч и шеи. Каким-то чудом она пережила эту первую, самую страшную неделю. Пережила драки, унижения, погони, странные сны, ночной визит Эдика с ремнём и телефонные звонки от чёрти пойми кого. Пережила — и теперь у неё есть целый день передышки. День, за который с ней не случиться ничего.
В глубине дома снова что-то зазвенело, загрохотало и задвигалось — уже громче, настойчивее. На грохот драки или пьяную потасовку было не похоже — звуки были слишком деловитыми, слишком целенаправленными. Лера нехотя встала, открыла дверь и выглянула в коридор.
Мама была в прихожей. Трезвая, мрачно похмельная, с серым, осунувшимся лицом и кругами под глазами, но при этом деловитая, энергичная, собранная. Она была уже полностью одета, рядом стояла большая дорожная сумка, тяжёлая и с непонятно чем.
— А что происходит? — спросила Лера хриплым со сна голосом.
Мама обернулась, посмотрела в её сторону, но не на неё.
— Нам тут с Эдиком нужно съездить за город, — буркнула она, отводя взгляд и принимаясь снова копаться в сумке. — Будем только ночью.
— Эм… — Лера захлопала глазами, переваривая услышанное.
— Дела надо порешать, — отрезала мама тоном, не терпящим возражений. — По работе кое-что подвернулось. Никого в квартиру не води. Не дерись ни с кем. Дверь никому не открывай.
И перестань меня, пожалуйста, позорить. Хорошо?Последнее слово прозвучало как пощёчина — звонкое, хлёсткое. Лера почувствовала, как внутри что-то сжалось, но заставила себя кивнуть.
— Хорошо, мам.
— Продукты в холодильнике, чего-нибудь себе сварганишь, не маленькая.
— Поняла.
Мама накинула пальто, напялила шапку, схватила сумку и вышла за дверь. Замок щёлкнул. В коридоре повисла тишина.
Несколько минут Лера так и простояла в коридоре, прислонившись спиной к стене. Мысли в голове ворочались неохотно, словно она ещё не проснулась. В квартире стало не то чтобы тихо, а как-то пусто и свободно. Только у соседей снизу, бубнил телевизор, и сверху же бубнил бесконечную тираду вечно чем-то недовольный сосед.
И только тут до Леры начало доходить по-настоящему.
Целый день.
Целый день без школы, без Лапиной, без мамы и её пьяных истерик, без сальных взглядов Эдика. Её день, в полной, абсолютной тишине и безопасности. День, когда можно будет просто… жить.
И дома с ней ничего не может случиться.
Словно прочитав её мысли, зазвонил телефон. Лера вздрогнула — не от страха, а от неожиданности. Но уже через секунду внутри неё вскипела ярость — та самая, глубинная, что копилась всю эту неделю и не находила выхода. Сколько можно? Сколько можно звонить и молчать в трубку? Кто это вообще делает? Зачем?
Она в два шага пересекла коридор, рванула трубку с рычага так, что аппарат подпрыгнул на тумбочке, и рявкнула в неё, не сдерживаясь:
— Да!
На другой стороне послышался знакомый электрический шум — потрескивание, шипение, далёкий гул, словно кто-то звонил с другой планеты. А потом — дыхание. Тяжёлое, влажное, с присвистом.
Лера почувствовала, как по спине пробежал холодок, но не позволила себе испугаться. Она представила, что это просто очередной пьяный идиот, или глупый мальчишка, или кто-то, кто ошибся номером и теперь тупит в трубку. И от этого стало легче.
— Яйца оторву, — процедила она ледяным, не предвещающим ничего хорошего голосом. — Если ещё раз сюда позвонишь — я тебя найду, и яйца тебе оторву. Понял, урод?
— Галя? — раздался вдруг старческий, дребезжащий голос, настолько нелепый и неадекватный в контексте происходящего, что Лера на секунду потеряла дар речи. — Галю позовите!
— Какая Галя? — опешила Лера.
— Галю позовите, — настойчиво потребовал голос. Он был женским, очень старым, с какими-то плачущими, капризными интонациями.
— Вы ошиблись номером, — чётко, по слогам, произнесла Лера, чувствуя, как ярость сменяется растерянностью. — Не звоните сюда больше. Тут нет никакой Гали.
— Как это — нет? — возмутился голос. — Я всегда так Гале звоню. Галя! Галочка! Позовите Галю!
Лера психанула и бросила трубку. Попыталась отдышаться, но проклятый телефон зазвонил снова. Лера, схватила аппарат с тумбочки, закрутила в руках, нащупала провод, соединяющий его с розеткой, поборолась с тугим креплением, чертыхаясь и обдирая ногти, и наконец вырвала его. Телефон затих.