Чтение онлайн

— Махди.

— Лисан-аль-Гаиб.

Закрыв глаза, он припомнил крики толпы. «Так, значит, вот на что они надеются! — подумал он. — А как называла меня та старуха — Преподобная Мать? Квизац Хадерач». В памяти ворошилось знакомое предчувствие ужасной судьбы, странный мир вокруг казался знакомым, но почему — он не мог понять.

— Мерзость, — повторил герцог.

— Что вы хотите сказать, сир? Лето обернулся и поглядел на сына:

— Харконнены хотят одурачить меня, они думают, я поверю в предательство твоей матери. Откуда же им знать, что я скорее перестану верить самому себе?

— Не понимаю, сир.

Лето вновь заглянул

в окно, утреннее белое солнце успело уже подняться достаточно высоко. Молочный свет лился на пылевые облака, клубящиеся над глухими каньонами Барьера.

Медленно и тихо, чтобы сдержать гнев, герцог рассказал Полу о таинственной записке.

— С равным основанием ты мог бы не доверять и мне, — сказал Пол.

— Но им должно казаться, что замысел удался, — сказал герцог, — они должны поверить, что я именно такой дурак, каким они хотят меня видеть. Все должно быть убедительно. Нужно, чтобы даже твоя мать не заметила этой хитрости.

— Но, сир? Почему?

— Твоя мать может выдать себя поступком. О, она способна на благороднейшие жесты… но сейчас решается слишком многое. Я надеюсь, что предатель выдаст себя. Посторонним должно казаться, что я совсем перестал ей доверять. Придется ей претерпеть эту боль, чтобы не пришла большая.

— Почему же тогда ты, отец, рассказываешь это мне? А если проговорюсь я?

— За тобой не будут следить, это бессмысленно, — сказал герцог. — И я уверен, ты будешь молчать. Ты должен. — Он отошел к окну и проговорил, не поворачивая головы — Вот что, если со мной что-нибудь случится, ты расскажешь ей правду, что я не сомневался в ней… ни на миг. Я хочу, чтобы она тогда все узнала.

Ощутив предчувствие смерти в словах отца, Пол быстро проговорил:

— Что может с тобой случиться? Ведь…

— Помолчи-ка, сын.

Герцог стоял к сыну спиной, и Пол видел усталость во всем: в наклоне шеи, в постановке плеч, в замедленных движениях.

— Ты просто устал, отец.

— Да, я устал, — согласился герцог. — Я морально устал. Должно быть, меня, наконец, поразила меланхолическая дегенерация Великих Домов. А когда-то в нашем роду были крепкие люди.

Внезапно рассердившись, Пол воскликнул:

— Да не дегенерировал наш Дом!

— Разве нет? — герцог обернулся, глянул на сына. Под глазами были черные круги, рот кривился в циничной усмешке. — Я должен был жениться на твоей матери, сделать ее своей герцогиней. Пусть… Но сам знаешь, отсутствие жены давало мне возможность породниться с другими Домами и заключить союз. — Он передернул плечами. — Поэтому я…

— Мать объясняла мне.

— Ничто не обеспечивает вождю преданность подданных больше, чем хвастовство, — сказал герцог, — а потому я и бравирую.

— Ты хороший вождь, — запротестовал Пол. — Ты умеешь править. Люди с охотой следуют за тобой, и с любовью…

— Мои пропагандисты одни из лучших, — согласился герцог и вновь глянул на котловину. — Арракис предлагает нашему Дому больше возможностей, чем предполагает сам император. Но все же я иногда думаю, что лучше для нас было бы бежать, бежать в ренегаты. Иногда мне хочется затеряться среди людей, скрыться из вида…

— Отец!

— Да, я устал, — сказал герцог. — Кстати, ты знаешь, мы начали использовать отходы производства специи в качестве сырья, и наша собственная фабрика уже производит пленку…

— Сир?

— Пленки для видеолент должно быть в избытке, — сказал герцог. — Как же иначе мы сумеем наводнить

города и деревни информацией? Люди должны узнать, как прекрасно я ими правлю. А как они это узнают, если мы не расскажем им об этом сами?

— Тебе надо отдохнуть, — сказал Пол. И вновь герцог обернулся к сыну:

— У Арракиса есть еще одно достоинство, о котором я почти позабыл. Специя здесь содержится почти по всем. Ты дышишь ею, ешь ее, она почти во всех продуктах. Известно, что она создает некоторую невосприимчивость к кое-каким ядам из справочника ассасина. А необходимость следить за использованием каждой капли воды заставляет строжайшим образом контролировать всю пищевую промышленность: культуру дрожжей, гидропонику, хемавиты — словом, все. Большую часть нашего населения нельзя отравить ядом, значит, такой путь нападения бесполезен. Арракис делает нас этичными и моральными.

Пол попытался заговорить, но герцог отрезал:

— Сын, я должен был сказать это кому-нибудь. — Он вздохнул и глянул на сушь за окном. Цветы и те исчезли, то ли затоптанные сборщиками росы, то ли спаленные лучами утреннего солнца.

— На Каладане мы правили, опираясь на силу, — на море и в воздухе, — проговорил герцог. — Здесь же мы должны добиваться господства в пустыне. Она — твое наследство, Пол. Что ты будешь делать, если со мной что-нибудь случится? Твой Дом не должен уйти в изгои — он не должен стать партизанским, гонимым, преследуемым.

Пол напрасно подбирал слова, силясь что-нибудь произнести. Он еще никогда не видел отца в таком настроении.

— Чтобы удержать Арракис, — сказал герцог, — мне придется принимать решения, после которых, быть может, я и сам перестану себя уважать. — Он указал на окно, где черно-зеленое знамя Атридесов вяло свисало с флагштока на краю посадочного поля. — С этим честным стягом люди, быть может, свяжут много всякого зла.

Пол глотнул пересохшим горлом. В словах отца слышался надлом, покорность судьбе, оставившая пустоту в груди мальчика.

Герцог извлек из кармана тонизирующие таблетки, проглотил одну не запивая.

— Сила и страх — вот орудия власти. Надо бы углубить побыстрее твои познания в партизанской войне. Этот ролик — там еще тебя называют «Махди», «Лисан-аль-Гаиб»… словно последнее прибежище, — ты должен это использовать.

Пол поглядел на отца, таблетка уже сделала свое: плечи его распрямились, но страх и неуверенность, вызванные этим разговором, не исчезали из памяти мальчика.

— Где там застрял этот эколог? — пробормотал герцог. — Я же велел Сафиру доставить его сюда пораньше.