Волчья ягодка
Шрифт:
Я не знала, что на это сказать. В груди всё будто застыло. Хотелось спросить — зачем ему всё это? Но слова не находились.
Глеб посмотрел на меня внимательно, чуть нахмурившись.
— Слушай… что у тебя с Феликсом?
Я подняла глаза.
— Ничего, — коротко ответила я.
Он криво усмехнулся, откинувшись на спинку стула.
— Хм. Похоже, Волков другого мнения.
Я отвела взгляд к окну, где дождь теперь шел гуще, стирая очертания улицы. Тёплый чай остывал, но пальцы всё ещё не отпускали чашку — словно она могла защитить от чего-то большего, чем просто холод.
Глеб немного подался вперёд, положил локти
— Послушай, — начал он тихо, почти шёпотом, чтобы нас не услышали за соседними столиками. — Он… не давит на тебя?
Я медленно поставила чашку, следя, как капля янтарного чая стекает по ободку. Хотелось сделать вид, что не поняла вопроса, отшутиться, отвести тему. Но от голоса Глеба, от этой его искренней тревоги внутри будто что-то надломилось.
— Нет, — сказала я слишком быстро. — То есть… не совсем.
Он нахмурился.
— Что значит «не совсем»?
Я прикусила губу, пытаясь подобрать слова, но язык будто прилип к нёбу. Снаружи дождь усилился, за окнами гудела машина, и это гудение почему-то отозвалось в груди глухим эхом.
— Я… просто не понимаю его, — наконец выдохнула я. — Он может быть спокойным, почти… добрым. А потом — резкий, как будто другой человек.
Глеб смотрел, не мигая, и я чувствовала, как этот взгляд медленно разрывает мою хрупкую броню.
— Я его боюсь, — призналась я почти шёпотом. Слова вырвались прежде, чем я успела их остановить. — Очень.
Глеб тяжело вздохнул и отвёл взгляд к окну, будто пытался совладать с собой. Пальцы его сжались в кулак на столе.
— Так, — сказал он после короткой паузы. — Тогда, если он ещё хоть раз приблизится, скажи мне. Или просто позвони. Я разберусь.
Я качнула головой.
— Не стоит. Это может только всё усложнить.
— Мне всё равно, — резко ответил он. — Я не позволю, чтобы ты боялась кого-то вроде него.
Я попыталась улыбнуться, но вместо этого получилось что-то натянутое и грустное.
— Ты не понимаешь, Глеб, — сказала я тихо. — Он другой. С ним нельзя просто «разобраться».
Глеб долго молчал, потом наконец откинулся на спинку стула и устало потер лицо ладонью.
— Ладно, — произнёс он, — но я тебя предупредил.
Мы замолчали. Только дождь всё ещё тихо стучал по стеклу, а чай остывал, как и мои попытки убедить себя, что всё под контролем. За окном вечер постепенно смыкался, и дождь, словно устав от ярости, превратился в мягкую, ровную морось. Капли медленно стекали по стеклу, превращая огни города в растекшиеся акварельные пятна.
— Пойдём? — спросил Глеб, глядя на меня с той самой спокойной теплотой, в которой не было ни давления, ни жалости.
Я кивнула. Мы расплатились, вышли из кафе. Воздух был свежим и влажным, пахло мокрым асфальтом и кофе, унося остатки дневной тревоги. Я машинально поёжилась — промозглая осенняя сырость тут же пробралась под одежду.
Глеб молча снял с себя куртку и аккуратно накинул мне на плечи.
— Простудишься, — тихо сказал он.
— Не надо, — попыталась я возразить, но он только покачал головой.
— Молчи. Пойдём, я провожу.
Я снова хотела сказать, что не стоит, но не смогла — слишком уютно и спокойно стало вдруг рядом с ним. Его шаги звучали ровно, уверенно, будто с каждым ударом каблуков по асфальту он возвращал меня в реальность, где не было напряжённых взглядов, приказного тона и чувства,
что ты живёшь на краю лезвия.Дождь мелко моросил, сбегал по волосам, капал с ресниц, и я чувствовала себя почти живой. Странно… но рядом с Глебом было спокойно. Тихо. Безопасно.
Мы шли вдоль улицы, мимо тусклых витрин и луж, где отражались фонари. Он рассказывал что-то о том, как сегодня чуть не опоздал на лекцию, как его сосед по комнате устроил себе «день пельменей» и спал с кастрюлей у кровати. Я смеялась — по-настоящему, впервые за несколько дней.
И эта простая, мирная сцена казалась чем-то невозможным. Словно тонкая грань нормальности, едва заметная полоска света в моей нелепо запутавшейся жизни.
Когда мы дошли до общежития, я вернула ему куртку, чуть сжимая её в пальцах, не спеша расставаться с этим ощущением тепла.
— Спасибо, — сказала я тихо.
Глеб улыбнулся, посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно, и кивнул.
— До завтра, Карина, — произнёс он, впервые называя меня так же, как Волков — но в его голосе не было ни тени давления. Только доброта.
Я проводила его взглядом, пока он не скрылся за поворотом, и лишь тогда выдохнула. Тишина двора обволокла, но где-то глубоко внутри всё ещё звенело странное ощущение… будто кто-то наблюдает.
Воздух резал лёгкие — хрусткий, утренний, ещё не согретый солнцем. Асфальт под кроссовками звучал глухо, ровно, будто отбивая ритм вместе с музыкой в наушниках. Я старалась сосредоточиться на ритме — шаг, вдох, выдох, шаг, вдох, выдох. Только не смотреть в сторону, не замечать его. Но, конечно, заметила. Фигура Волкова, высокая, уверенная, двигалась впереди, и мне показалось, что плечи у него чуть вздрагивают от скрытой усмешки. Сердце против воли дернулось, будто в ожидании чего-то.
Я попыталась сбавить темп — бесполезно. Он будто почувствовал и тоже замедлился, позволив мне догнать его. Невозмутимо обернулся, короткий взгляд — хищный, прищуренный, слишком внимательный. Значит, не показалось. Он действительно видел. И ждал. Я упрямо прибавила шаг, делая вид, что музыка полностью поглотила меня. В наушниках хриплый голос Арии выводил слова из «Морока»: «Сквозь пепел и страх, я не стану назад...» — почти как оберег от того взгляда сбоку.
Феликс легко, без усилий, подстроился под мой темп. Мы бежали рядом — я чувствовала тепло его тела даже сквозь утренний холод. Он не говорил ни слова. Только изредка косился, будто оценивая не только темп, но и меня. Это молчание было хуже любого разговора. Оно будто вязло в воздухе, натягивая невидимую струну между нами. Я старалась сосредоточиться на дыхании, но пульс стучал где-то в висках, мешая считать удары сердца. Он двигался плавно, уверенно, почти беззвучно, как тень. И даже не надо было слов — само его присутствие было утверждением: «Я рядом. И ты это знаешь.» Когда в треке пошёл очередной припев, я сделала вид, что немного ускоряюсь, надеясь оторваться. Но Волков не отставал.
— Рано сегодня, — наконец негромко сказал он, не сбавляя темпа. Голос низкий, спокойный, будто между делом.
Я молчала.
— Тренируешься, чтобы бежать от кого-то? — добавил он с лёгкой усмешкой.
Я не выдержала — повернула голову и ответила, стараясь, чтобы голос не дрожал:
— Может, наоборот — к чему-то.
Он коротко хмыкнул.
— Смелый ответ.
Мы бежали дальше, и я всё время ловила себя на мысли: я не знаю, пугает ли он меня сейчас — или защищает.