Variant
Шрифт:
Почувствовав это, двумя этажами ниже легла и настроилась на Олив ее кровная сестра Кристин — ее энергетическая половинка. Олив поблагодарила ее за помощь, собралась с духом и, остановив свое время, ступила в Бездну человеческой памяти Арна. В этот момент Крис показалось, что у нее через грудь выдирают позвоночник. Вампирша прижала ладонь к солнечному сплетению и почувствовала толчок, а секунд через пятнадцать-двадцать — другой. Запретив себе даже думать об этом, Крис отчаянно потянулась к сестре, отдавая ей свою силу… Внезапно все кончилось — стало легко, и рыжая провалилась
Олив получила информацию, и ей оставалось только одно, но самое трудное — сделать так, чтобы Арн ее принял. Признал. И раскаялся. Потому что только так можно было сбросить этот тяжкий груз… И ей было страшноо, потому что последнего могло и не произойти. Ведь Северянин был и оставался вампиром, презирающим свое человеческое прошлое.
— Арн, помнишь свою жизнь до обращения?
Молчание викинга стало агрессивным, тяжелым.
— Те несколько лет после смерти семьи, пока ты еще оставался человеком, и пытался заглушить боль своей вины? Вряд ли ты забыл слова, сказанные тобой отцу в ночь его гибели.
В ответ — глухой рык и сдавленные ругательства.
Олив глубоко вздохнула, и сцепила в замок ладони, пытаясь унять дрожь. Его память накрывала и ее, заставляя произносить вслух и испытывать несвойственные ей мысли и чувства.
– После обращения из века в век тобой двигала жажда мести — топливом для нее служила именно память. Память о неисправимой глупости королевского недоросля, бабника и забияки…
Вампир заскрежетал зубами, сел и сжал голову ладонями так, словно хотел раздавить ее как арбуз. Почему он все это выслушивает??!! Но ответ ему был известен: потому что это была правда. «Именно так, моя настойчивая фея! Если бы не Цинна, и обращение, я бы сгорел на своем погребальном костре не героем, а убийцей — Эйрикером Кровавой Секирой, ставящим пленных в ряд и одним ударом отсекающим сразу несколько голов… Из конунгов я был в этом просто рекордсмен…».
Ничего не обнуляется. Умерло тело и все, что связано с человеческой физиологией, но — не память клеток. Его Создатель помог все забыть, потому, что любил, потому что жалел и хотел, чтобы новообращенный вампир Рорик Арнбьорн Северянин быстрее адаптировался и жил полной не-жизнью, не испытывая отчаяния и сожалений.
«По мере того, как вампир взрослеет, у него появляется выбор — эволюционировать или окончательно оскотиниться. И в этом он ничем не отличается от человека, стоящего перед тем же самым выбором. Путь у всех один, разные только ресурсы и намерения». Это Северянин прочел в архиве Цинны. Да и слышал, наверно, от него не раз. Слышал, но не слушал! Вернее — не вникал… Его любовь и послушание были отличной заменой пониманию.
К тому же, в вампирской не-жизни викинга все было отлично: независимость, отстраненность, комфорт, много свежей крови, свежего тела любого пола и цвета… И хорошо скрытая процветающая бизнес-империя, позволяющая без проблем поддерживать желаемую реальность.
«Великое откровение» (легализация вампиров) никак не повлияло на жизнь Северянина. Он легко шагнул в не-жизнь из своей человеческой реальности, и также легко сделал вид, что включился в мейнстрим. Вот только задумываться и понимать, откуда бралась эта легкость он начал всего чуть больше века назад, когда стал Создателем сам.
А Цинна…Он никогда не позволял своему Дитя скатиться за грань и превратиться в обычного кровососа, в тупое похотливое животное — даже в самый жаркий и кровавый период становления
вампира.И никогда не напоминал Арну тот короткий, но жуткий кусок его человеческой жизни, когда месть и отчаяние отняли у викинга разум, но не силу и ярость.
________________________
* Иоганн Кристоф Фридрих фон Шиллер
** Древнескандинавский певец-воин
*** ритуальные заклинания
Пятая Руна. Глава 14.
Каждому отпущено ровно столько жизни,
сколько нужно для его предназначения
и уплаты долгов.
Согне-Фьорд, десять веков назад
Придя в себя после очередной бойни и разграбления поселения, в крови, похмельи, среди измученных шлюх, и таких же невменяемых, как и он, товарищей, испытав к содеянному и собственному телу безмерное отвращение, викинг выбрался на берег фьорда и зашел в воду.
Он ничего не соображал.
Чего он тогда хотел — просто придти в себя от угара?
Утопиться, чтобы перестать помнить?
Арн не понимал.
И когда волна накрыла его, просто не стал сопротивляться…
Северянин не был самоубийцей — просто знал, что не утонет. Он свято верил, что должен погибнуть как воин — в схватке. Ледяные горькие волны обжигали его плоть, сбивали дыхание, лупили о камни и, наконец, выплюнули его на обледеневшую гальку — хотя Арн даже не пытался плыть или держаться на воде…
Он лежал ничком, глядя на свои, изодранные в кровь костяшки пальцев, и пытался изгнать из легких обжигающую жидкость. Тело от холода почти ничего не ощущало.
— Не получится, Северянин. Тебя даже море не пожелало — ты проклят.
Арн не поверил своим ушам, решив, что бредит с крепкого меда.
Но голос продолжал:
— Помнится, ты пообещал своему отцу постараться провести свою жизнь меж женских ног? Вот тебе на сладкое: отомстишь убийцам только тогда, когда найдешь свою половину — свою силу Кано, без обладания которой в этом мире тебе не нужно будет ни-че-го!
Говоривший это зло засмеялся, и с трудом поднявшийся Арн узнал в нем скальда, которого по обычаю помиловал за хвалебную песнь на пиру. Тот сидел на корточках на скальном камне над водой и продолжал:
– Эйрикерр Северянин, ты вечно будешь винить себя за смерть семьи, потому что жить будешь вечно! Хотя умрешь уже завтра, — скальд захохотал и… начал истаивать в рассветных лучах.
Рассвирепевший викинг рванулся к нему, но ноги словно пристыли к ледяной корке.
— Да, воин, и не забудь: вечность — это, на самом деле, мой подарок! Потому что такой упертой дубине, как ты, понадобится о-очень много времени, чтобы понять суть моего проклятия и попробовать избавиться от него! Особенно, после смерти!
И снова — хохот, а скальда уже нет.
*
И еще одно зыбкое воспоминание всплыло в освежеванной памяти викинга.
Перед последней битвой, Эйрикерр призвал колдунью. И та, запинаясь и трясясь (рука у Арна и тогда была тяжелая) проговорила: