Тихий космос
Шрифт:
— И что, по-твоему, это может быть? Еще одна мертвая цивилизация, оставившая автоматику?
В голосе Сэма прозвучала усталость — не физическая, а душевная. Усталость человека, который видел слишком много руин, слишком много доказательств того, что разум во Вселенной недолговечен.
— Нет, — Дэн покачал головой, и в этом движении была такая уверенность, которая заставила всех прислушаться. — Эти сигналы… они живые. Они меняются в реальном времени. Адаптируются.
Молчание повисло на мостике — не обычная пауза в разговоре, а та особая тишина, которая возникает, когда люди осознают, что стоят на пороге чего-то значительного. Воздух словно
Итан, который все это время слушал с широко раскрытыми глазами, наконец нашел голос. Молодой кадет сидел на краешке своего кресла, сжимая подлокотники так крепко, что костяшки побелели. В его взгляде читалось то особое сочетание страха и восторга, которое бывает только у тех, кто еще не научился скрывать эмоции за профессиональной маской.
— Подождите, а разве… разве мы не должны были туда полететь в первую очередь? Я имею в виду, это же самая близкая к Земле звезда с планетами.
Капитан кисло улыбнулся, и эта улыбка была полна горечи политических интриг и бюрократических решений, которые принимались в кабинетах на Земле людьми, никогда не видевшими звездного неба без атмосферной дымки.
— Политика, кадет. Проксима Центавра была зарезервирована за европейскими миссиями. Наш мандат покрывал более отдаленные системы.
— Ну и где теперь эти европейские миссии? — буркнул Сэм, не поднимая глаз от своей консоли.
Хейл не ответил, но каждый на мостике знал ответ. За пять лет их путешествия с Земли не пришло ни одного сообщения о других экспедициях. Радиомолчание родной планеты было оглушительным и тревожным. Либо технологии связи были хуже, чем ожидалось, либо… либо «Шепот» был единственным кораблем человечества в глубоком космосе. Мысль, от которой становилось не по себе — восемь человек как единственные представители земной цивилизации среди звезд.
Ребекка, которая все это время молчала, изучая данные на своем планшете, вдруг подняла голову. Врач имела привычку накручивать прядь светлых волос на палец, когда глубоко задумывалась — и сейчас этот локон был перекручен в тугую спираль.
— Дэн, можешь воспроизвести эти сигналы в звуковом диапазоне? Иногда паттерны лучше распознаются на слух.
— Уже пробовал. Получается что-то вроде… — он нажал несколько клавиш, и мостик наполнился странным, почти музыкальным гулом.
Звук был непохож ни на что из того, что им приходилось слышать раньше. Низкие частоты переплетались с высокими, создавая нечто, что было одновременно хаотичным и упорядоченным. В этих звуках чудились отголоски земной музыки — то мелодия оркестра, то шум океанских волн, то детский смех. Но все это было не воспоминанием звуков, а чем-то более глубоким — прямым воздействием на эмоциональные центры мозга.
Эффект был мгновенным и неожиданным.
Итан вздрогнул, словно его ударило током, и его лицо побледнело до пепельного оттенка. Руки у него тряслись, а глаза наполнились слезами, которые он пытался сдержать.
— Я… я слышу пианино. Как это возможно?
Кэм резко обернулась к нему, и в ее движении была вся напряженность натренированного бойца, почуявшего опасность.
— Что ты имеешь в виду?
— Я слышу пианино, — повторил кадет, его голос дрожал как струна. — «Лунную сонату» Бетховена. Именно так играла моя мама, когда мне было восемь лет. Точно так же — с той же паузой
перед третьей частью, с тем же прикосновением к клавишам.В его голосе звучала не просто ностальгия, а что-то более глубокое — болезненная тоска по утраченному времени, по теплу материнских рук, по безопасности детства. Воспоминание было настолько ярким, что он почти чувствовал запах старого рояля в их доме на Европе, видел пыльные лучи солнца, проникающие через окно музыкальной комнаты.
Ребекка встала со своего места, ее профессиональный интерес был очевиден. Она наблюдала за реакцией кадета с той пристальностью, которая появляется у врачей, когда они сталкиваются с чем-то необъяснимым, но потенциально важным.
— Кэм, а ты что слышишь?
Старпом нахмурилась, прислушиваясь к гулу. Ее обычно уверенное лицо выражало растерянность — эмоцию, которую она редко позволяла себе демонстрировать.
— Дождь, — сказала она наконец, и в ее голосе прозвучало удивление. — Дождь по крыше казармы на Марсе. Первый дождь, который я услышала после возвращения из пустыни Долины Маринера.
Она замолчала, словно пытаясь понять, откуда взялось это воспоминание. Марс — планета, где дождей не было уже миллиарды лет. Но в ее памяти этот звук был абсолютно реальным — стук капель по металлической крыше, запах озона в воздухе, ощущение прохлады после месяцев в раскаленной пустыне.
— Я думала, что забыла этот звук, но…
Она не закончила фразу, но все поняли. Воспоминание было не просто ярким — оно было физически ощутимым, словно время повернулось вспять и она снова была молодым лейтенантом, стоящей под невозможным марсианским дождем.
Ли Вэй, который обычно в такие моменты шутил, разряжая обстановку остроумными замечаниями, сидел неподвижно. Его лицо, обычно оживленное и веселое, было серьезным — выражение, которое так редко появлялось на нем, что сразу привлекло внимание.
— Я чувствую запах, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни капли привычной иронии. — Жасмин в саду моей бабушки в Гуанчжоу. Она умерла, когда мне было двенадцать, но я помню, как мы сидели под тем деревом и она рассказывала мне истории о драконах.
Его глаза закрылись, и по лицу скользнула тень давней печали. Запах жасмина был настолько реальным, что он почти видел сморщенные руки бабушки, почти слышал ее мягкий голос, рассказывающий древние легенды под звездным небом южного Китая.
Сэм резко встал, его кресло со скрипом откатилось назад. Инженер никогда не терял самообладания, но сейчас его лицо выражало нечто близкое к панике.
— Хватит. Выключайте эту штуку, Дэн. Что бы это ни было, оно влияет на наш мозг.
— Подожди, — вмешался капитан, поднимая руку. Он тоже что-то чувствовал — не звук и не запах, а ощущение. Тепло солнца на лице во время его первого полета на Луну, ощущение невесомости и абсолютной свободы. Момент, когда он понял, что родился для космоса, что звезды — его истинный дом.
— Дэн, что говорят приборы? Есть ли какое-то физическое воздействие на корабль?
Астрофизик, который все это время лихорадочно проверял показания, быстро пробежался по данным.
— Никакого. Радиация в норме, магнитные поля стабильны, температура корабля не изменилась. Что бы это ни было, оно не воздействует на материю непосредственно.
— Тогда на что оно воздействует? — спросила Ребекка, быстро делая заметки в своем планшете. Ее тренированный ум врача уже анализировал происходящее, пытаясь найти научное объяснение невероятному.