Чтение онлайн

Я посмотрела на эту мысль внимательно, как смотрю на чужую работу, прежде чем на неё положиться.

И поняла, что не хочу.

Не «нельзя», не «грешно» — а просто не хочу. Меня от этого мутит. Мысль о том, что Глеб сядет, что его не станет — пусть не в петле, как папу, но за решёткой, выброшенным, конченым, — отзывалась во мне не торжеством, а тем же самым ужасом, который я десять лет носила по папе.

И тогда я увидела то, что не видела все эти годы.

Если я дам ему сгинуть — я стану им. Тем, кем он был в пятнадцатом. Человеком, который ради своего счёта смотрит, как падает другой, и не

шевелит пальцем. Я десять лет ненавидела Глеба именно за это — за то, что он смотрел, как падает мой отец, и не шевельнул пальцем. И вот мне предлагается сделать ровно то же самое. Сесть и смотреть.

Закрыть счёт его гибелью — значит не закрыть его, а продолжить. Передать дальше. Я бы погубила Глеба, как он погубил папу, а потом кто-нибудь погубил бы меня, и так без конца, потому что счёт, который закрывают чужой смертью, не закрывается никогда. Он просто меняет владельца.

Папу убил не Глеб. Папу убил счёт. Этот самый — который переходит из рук в руки и каждый раз требует новой крови.

И оборвать его можно было только одним способом. Тем, которого я не знала всю свою жизнь. Не добить.

Я встала и начала одеваться.

Я не знала ещё точно, что буду делать. Я знала только, куда идти.

В холдинг. К тем, кого я сама подожгла своим письмом. К Артёму, которого использовала. К Игорю, который год меня сторожил. К Кириллу. К Полине, которая просила её не трогать.

Идти к ним — было самым страшным, что я могла придумать. Страшнее, чем прийти к Глебу. Глеб хотя бы знал, кто я, с самого начала был мне противником. А эти люди мне доверяли — кто больше, кто меньше, — и я их всех предала, каждого по-своему. Прийти к ним просить — да ещё просить не за себя, а за Глеба, которого они десять лет опасались, — это было почти невозможно.

Но я впервые в жизни поняла, что «невозможно» и «нельзя» — разные вещи. Невозможное иногда нужно просто взять и сделать.

Потому что у меня был один-единственный довод, ради которого стоило вытерпеть их лица, их вопросы, их право меня презирать.

Если они все вместе разделят то, что было в пятнадцатом, — Глеб не сядет один. Вина, размазанная на четверых, перестаёт быть сроком одному. Они все тогда обходили. Гущин был общий. И если они впервые за десять лет встанут вместе и ответят вместе — поднимут дело моего отца сообща, по-настоящему, — то и расплата станет общей, и переживаемой, и Глеба не выбросят за решётку одного за всех.

Я шла спасать человека, которого пришла убить, руками людей, которых сама же сожгла.

Безумнее плана у меня в жизни не было. И честнее — тоже.

В метро, по дороге, я написала Полине. Первая, хотя она просила не писать.

«Я знаю, ты просила время. Прости, что нарушаю. Мне нужно увидеть всех — тебя, Артёма, Игоря, Кирилла. Сегодня. Это не про меня. Это про то, как нам всем выйти из этого людьми. И про моего отца. Пожалуйста».

Я смотрела на экран и ждала, и каждая секунда была длиной в год.

«Приезжай, — ответила Полина через минуту. — Я соберу всех. Они не хотят тебя видеть, имей в виду. Но я соберу».

И добавила, ещё через секунду, отдельным сообщением:

«Ты опять что-то затеяла, да? Что-то огромное и невозможное. В этот раз хоть для кого-то хорошее?»

«В этот раз да, — написала я. — В первый раз — для кого-то хорошее».

Я ехала через весь город к людям, которые имели полное право захлопнуть передо мной дверь.

Я не знала, выйдет ли. Скорее всего, будет страшно, и унизительно,

и они скажут мне в лицо всё, что я заслужила, и, может, ничего не получится, и Глеб всё равно сядет, а я всё равно останусь одна на пепелище.

Но впервые за десять лет я ехала не закрывать счёт.

Я ехала его разорвать.

Разорвать ту бесконечную цепочку, в которой один губит другого ради справедливости, а потом сам становится тем, кого губят. Я была последним звеном этой цепи, которое ещё могло выбрать. Папа не выбрал — у него не было выбора, его просто стёрли. Глеб в пятнадцатом выбрал обойти. Я три года назад выбрала отомстить.

Теперь я выбирала иначе.

Не потому, что простила. Я не знала ещё, простила ли. Простить за папу — это слишком огромно, на это, может быть, уйдёт вся жизнь, и я не была уверена, что справлюсь.

Но я знала одно: можно не простить — и всё равно не добить. Можно нести в себе незажившее — и всё равно не передавать его дальше, новой кровью.

Это и значило оборвать счёт.

Не закрыть. Закрыть его нельзя — то, что забрали у меня в пятнадцать, не вернётся. А вот оборвать — чтобы он на мне и кончился, чтобы дальше не пошёл, — это я могла.

Я выходила из метро, поднималась к знакомым дверям холдинга, в которых проработала два года тихой Климовой, и впервые входила в них не как враг под прикрытием.

Я входила как человек, который пришёл всё исправить.

Поздно. Но пришёл.

Они собрались в большой переговорной — той, со стеклянными стенами, где холдинг проводит советы.

Я вошла и увидела их всех сразу. Артём во главе стола, прямой, серый лицом. Игорь у стены — не сел, он никогда не садится, когда чует, что будет тяжело. Кирилл рядом с Артёмом, собранный, закрытый. Полина — ближе всех к двери, будто готовая в любой момент встать между мной и остальными. Кто на чьей стороне — было видно по тому, кто куда сел. Полина села на мою.

Я ждала, что меня встретят враждебно. Я готовилась к этому всю дорогу.

Но в комнате было не враждебно. В комнате было — стыдно.

Я это почувствовала сразу, кожей, как чувствую всё. Они не могли на меня смотреть. Артём смотрел в стол. Кирилл — в окно. Игорь — на меня, но это был тяжёлый взгляд человека, который заставляет себя не отводить глаз, потому что отвести было бы трусостью.

И тогда я поняла то, чего не понимала, пока шла сюда.

Они не хотели меня видеть не потому, что я их предала. А потому, что я — дочь Гущина. Потому что смотреть на меня значило смотреть на то, что они сделали в пятнадцатом. Я была их виной, пришедшей к ним на своих ногах, в очках и с двумя косичками. И им было невыносимо.

— Я знаю, что вы не хотели меня видеть, — сказала я. — Спасибо, что всё-таки собрались.

— Говори, зачем пришла, — сказал Артём. Не грубо. Устало. — Полина сказала, это важно. И про твоего отца.

— Сначала я хочу, чтобы между нами не осталось недосказанного, — сказала я. — Про меня. Чтобы вы не думали, что я подрывала вас изнутри. Письмо, которое пришло, — я собрала его три года назад. До того, как пришла к вам. Когда я устраивалась в холдинг, оно уже было готово и уже ждало своего дня. Я пришла к вам не разрушать вас. Я пришла ждать — потому что рядом с вами я была ближе к ним. К Глебу. Вы были не целью. Вы были… местом, откуда видно.