Чтение онлайн

— Господи, — раздаётся голос Милы.

Я оглядываюсь.

Она стоит в дверях детской. Максима держит на руках. Волосы у неё собраны в небрежный пучок, на лице нет макияжа, и она ужасно похожа на меня в её возрасте.

Максим смотрит на Никиту своими огромными глазами, но не тянет к нему ручки и не улыбается.

— Совести у тебя никакой, — Мила смотрит в упор на Ольгу. — Постеснялась бы.

Никита замирает на полпути к спальне.

Он медленно поворачивается к дочери.

— Замолчи и не лезь, — презрительно кидает он. — Она теперь будет

тут хозяйкой.

Максим на руках у Милы поджимает губки. Сердито и насупленно наблюдает за Никитой. И ведь не плачет, будто понимает, что происходит.

А Никита… Игнорирует Максима. Будто его не существует. Какой контраст на фоне улыбчивого и нежного к моему сыну Глеба!

Из детской вперёд, к Никите, вышагивает Саша. Он просто появляется из полумрака комнаты молчаливый, угрюмый и с горящими глазами. Он закрывает своей широкой грудью Милу и Максима. Смотрит на моего почти бывшего мужа исподлобья, и его лицо кажется мне сейчас жёстким, взрослым, неузнаваемым.

Юноша повзрослел за эту неделю на даче. Теперь он мужчина.

— Не нарывайся, — глухо говорит он.

Никита останавливается.

Мой муж и мой будущий зять меряются взглядами.

Никита хмурится и криво одними уголками губ усмехается, но в глазах нет веселья.

— Да не повезло твоей матери с таким сыном-предателем, — бросает он.

А потом оборачивается через плечо на меня.

Смотрит, скалится и смеётся. Коротко, отрывисто, как собака лает.

— Надо же, тебе удалось всё выставить так, будто это ты жертва, — он качает головой, и в его голосе кипит злоба. — И опять все тебя жалеют. И опять все на твоей стороне.

— Маргарита, — тихо спрашивает Саша, — можно я ему в жбан несколько раз вдарю для профилактики?

Я улыбаюсь.

— Да оставь ты болезного.

Ольга выходит из спальни.

Она недовольно кривит губы и подходит к Никите, встаёт рядом, хватает его за локоть.

— В спальне всё меняем, — резюмирует она. — Я точно не смогу спать на кровати, на которой вы… — она запинается, стреляет в меня взглядом, — спали вместе.

Она проплывает мимо меня.

— И знаешь… — Ольга неторопливо следует в прихожую.

Она останавливается у зеркала, поправляет волосы, потом садится на банкетку и начинает обуваться:

— Тебе бы по-хорошему переезжать не на дачу, а на больничную койку.

Я медленно моргаю.

Прижимаю ладонь к щеке. Вот это да.

Никита от её слов стискивает челюсти, зло раздувает ноздри. А я смеюсь.

Оля недоумённо вскидывает бровь, застегивая ремешок на туфле.

Я с трудом успокаиваюсь. В горле першит от смеха, из глаз выступают слёзы от дикой, истеричной нелепости всего происходящего.

— Господи, — выдыхаю я дрожащим от веселья голосом, — ты так и не поняла.

Я неторопливо шагаю к ней через коридор.

Останавливаюсь перед Ольгой.

Она смотрит на меня снизу вверх. В её глазах мелькает растерянность, но она тут же прячет её за маской высокомерия.

Я подаю ей её сумку. Она машинально берёт её, пальцы сцепляются на ручке.

—

Я не умираю, — говорю я нарочито ласковым голосом.

Вглядываюсь в её недоумённые глаза. Расширенные зрачки, длинные ресницы, идеально подведённые стрелки.

— И нет у меня никакой смертельной болезни.

Она не дышит.

— Он обманывал тебя, — я киваю на Никиту, который замер у меня за спиной. — Это такая тактика была у моего мужа. Разжалобить тебя. Все эти сказки он придумал лишь для того, чтобы трахать тебя без особых обязательств.

Никита не выдерживает.

Оля медленно поднимается на ноги.

Он торопливо подходит к нам. Он выдёргивает сумку из рук любимой, грубо приобнимает её за плечи и толкает к двери. Сам начинает торопливо, неуклюже обуваться.

— Может быть, ты сейчас не подыхаешь, — бросает он через плечо. Его голос дрожит от злости, а глаза вспыхивают истинной, глубокой ненавистью ко мне. — Но у тебя всё впереди. Я верю в карму. И женщин карма бьёт очень больно за их измены и ложь.

— А вот теперь, — я тихо и спокойно обращаюсь к Саше, который вышел в коридор и замер, наблюдая за этой сценой, — я думаю, что ты вполне можешь в профилактических целях дать ему в рожу.

Саша делает шаг.

Всего один.

Уверенный, злой шаг в сторону Никиты.

мышцы его предплечий напрягаются, ладони сжимаются в кулаки. Его лицо становится жёстким и решительным.

Никита бледнеет.

Отступает на шаг, прижимая Ольгу к себе, будто она сможет его защитить.

— Ты… — начинает он, но голос срывается.

А потом он спешно выскакивает на лестничную площадку, толкая перед собой Ольгу. Та ойкает, спотыкается, но не падает.

Дверь с громким хлопком захлопывается.

Я опять смеюсь.

Сначала тихо, потом громче. Прижимаю ладонь ко рту, но смех всё равно вырывается из меня громко и весело.

Максим на руках Милы начинает смеяться следом.

Я подхожу к дочери, забираю сына из её рук.

Он пахнет молоком и детским кремом. Такой тёплый, такой живой, такой чистый. Прижимаю его к груди, утыкаюсь носом в его макушку, вдыхаю этот запах жизни.

— Ну что, — шепчу я с ласковой улыбкой, глядя в его круглые серьёзные глаза, — пойдём собирать чемоданы?

— А я пойду почитаю, какие можно оставить сюрпризы этой Оленьке, — фыркает Мила. — Надо шпротину спрятать в плинтус для начала.

— Папа, я развожусь, — говорю я.

— Нет, — папа хмурит свои кустистые седые брови и зло сжимает подлокотники кресла.

На коленях у отца лежит старая кожаная папка, которую он сжимает пальцами с набухшими венами и старческими пятнами.

Твидовый пиджак темно-коричневого цвета сидит на нем мешковато, хотя когда-то он был сшит точно по фигуре. Седые, кустистые брови нависают над глазами, и эти глаза смотрят на меня сейчас так, будто я все еще мальчишка, которого можно поставить в угол.