Полнолуние
Шрифт:
– Твое хладнокровие весьма похвально, – произнес Эдгар с сарказмом. – Я вижу, ты так и не бросила курить. Что ж, это наименее пагубная из твоих привычек. Перечислить все, что я знаю о тебе? Пять лет назад ты решила провести второй медовый месяц со своим мужем, Филиппом Уэйном, в Румынии. Там тебя подкосил необъяснимый недуг, а затем постигла скоропостижная кончина, однако тебя ждала не могила, а вечное существование, которого, впрочем, ты так и не смогла понять и принять. Тебя все время влекло в обратный путь, к твоему незабвенному супругу. В своей жажде крови ты чуть не умертвила старшую дочь, Джемайму, которой тогда было меньше, чем сейчас Лорелии. Мне продолжать перечень твоих прегрешений? После девяти месяцев столь полнокровной жизни ты убила того, кто даровал тебе посмертную жизнь, но это оказалось выше твоих сил, ведь он-то и был их источником. Его
Элеонора слушала его плавную речь с приоткрытым ртом, будто ловила каждое слово как воздух, которого ей явно не хватало. Сигарета тихо истлела в ее застывшей руке, и казалось, что сейчас начнут тлеть пальцы, если бы они не были столь холодными. Элеонора выглянула из тени, и он увидел, какими светлыми у нее стали глаза – золотисто-карими, как растаявший янтарь, но где-то в глубине затаился черный паучок страха. Сейчас в этих глазах не мелькало ни проблеска мысли, только безнадежная мольба.
– Прошу тебя, я не хочу умирать… – почти невнятно пробормотала Элеонора. – Возьми ее или Джемми, если хочешь… Но позволь мне жить дальше, уйди из памяти, оставь меня в покое! Ты обещал мне жизнь, пока жива она…
Эдгар кожей ощущал стену страха, которую он воздвиг перед ней, однако его целью было не запугать ее до полусмерти, а нечто другое.
– Я ошибся в тебе, моя дражайшая правнучка, – произнес он с металлом в голосе. – Твоя вампирская ипостась действительно умерла при рождении моей Лорелии. И мне противно сводить счеты с тем жалким существом, которое от тебя осталось, хотя, на мой взгляд, ты не достойна сострадания. А теперь выслушай мои условия. Лорелия остается с тобой – по крайней мере пока.
При его последних словах что-то невероятное всколыхнулось в Элеоноре: черты лица жестоко исказились, зрачки неправдоподобно расширились, и из глаз выплеснулся мрак. Эта метаморфоза была узнаваема для Эдгара – из образцовой домохозяйки восстала ее тайная, неистребимая сущность.
– Что я слышу?! – процедила она чужим голосом, настолько бесплотным, что даже британский акцент исчез. – Так ты не заберешь ее? Тогда я ее убью, иначе она заберет меня. День за днем эта тварь терзает меня, пьет мой румянец, чтобы одеться моей плотью. Я теряю вкус к жизни. И не хочу жить рядом с ней. Это дитя моей смерти, в ней нет ничего от меня. Я родила ее тебе и не желаю больше видеть. Я найду силы ее уничтожить, если ты ее не примешь.
Элеонора дышала неукротимой яростью, и в ее лице не осталось ничего человеческого, даже веснушки погасли на мертвенной коже, а с губ исчезла искусственная краска. Она давно уже была духовно мертва, ее одушевляла лишь ненависть к той частице самой себя, что вышла из нее и зажила самостоятельной жизнью. И слепой страх перед тем, что эта новая маленькая жизнь поглотит ее собственную, обострял померкшие чувства Элеоноры и навязывал ей безжалостный нож возмездия.
Эдгар успел убедиться в существовании вампира в Элеоноре – пусть даже подсознательного, потустороннего, – и ему уже прискучило выслушивать ее жалобы и угрозы, как и копаться в опустевшей могиле ее души. Настал момент поставить ей окончательные условия и подтвердить свою власть над ней.
– Я вовсе не обещал тебе рай на земле, Алиса-Элеонора. Кроме того, ты нарушила наш договор и дважды пыталась избавиться от моей Лауры. Да-да, мне известно и про подушку, – его неизменно обольстительная улыбка шла вразрез с убийственными словами. – Я пришел предупредить тебя. Если ты еще раз попытаешься повторить подобное, то преждевременно убедишься в собственной смертности. Ты не нужна мне. Но в тебе течет моя кровь, и, возможно, когда-нибудь ты мне пригодишься. Лорелия – это твой крест, Элеонора, твое искупление. Постарайся нести его с честью. Береги ее. Твоя жизнь – в ней. И наслаждайся каждой минутой, пока живешь. Уверяю тебя, это не продлится долго. Время платить по счетам еще придет. Я не прощу тебе ни малейшего отступления. Я способен уничтожить тебя на расстоянии, для этого мне не придется приближаться. Твоя кровь, твоя жизнь напрямую зависят от меня. Если не веришь – взгляни на свое правое запястье. А теперь посмотри на меня…
Элеонора против воли подняла на него свои близорукие глаза. В руке Эдгара молнией сверкнул нож с золотой рукояткой, при виде которого Элеонора испуганно вскрикнула. Она вновь ощутила прилив жгучей боли в животе
и услышала собственный крик. Эдгар театральным жестом поднял руку, как будто благословляя – сейчас он, как никогда, напоминал прекрасного падшего ангела, – и на его указательном пальце показалась рубиновая капелька крови. Проследив за взглядом Эдгара, Элеонора завороженно посмотрела на свое хрупкое запястье, которое пересекал аккуратный белый шрам, почти стершийся с кожи. Пергаментная кожа на ее руке заметно припухла и покраснела, глубокие синие вены вздулись – вокруг застарелого шрама скапливалась кровь, и Элеоноре показалось, что поток ее сейчас прорвет кожу. То, что произошло, оказалось ужаснее. Кровь полилась из закрытой раны, словно просочившись сквозь кожу, – она была густая, темная и обжигающая, как пламя, пожирающее плоть. Элеонора почувствовала зов крови Эдгара, который притянул ее кровь с помощью одной лишь капли, и тогда она осознала, что он может с легкостью вынуть из нее душу, опустошить ее, не нанося ран, что она всецело в его власти. Не в ее силах было противостоять ему, и ужас поглотил ее. Она даже не успела вскрикнуть еще раз, как провалилась в глубокий обморок.Эдгар сделал шаг к ней и присел рядом, взглянув Элеоноре в лицо в последний раз. Внешне как будто ничего не случилось: она просто откинулась на спинку парковой скамейки и закрыла глаза, подставив лицо солнцу, и осенне-золотистые волосы упали ей на лоб, напоминая осыпавшуюся листву. Мертвая, облетающая красота. Эдгар поднес к губам ее окровавленную руку и осторожно поцеловал, когда из-за спинки скамьи тихонько выглянула малютка Лаура, которая вовсе не убежала, а пряталась где-то поблизости. Эдгар отпустил руку Элеоноры, провисшую неестественно, как у умершей, улыбнулся Лауре, которая ровным счетом ничего не поняла, и посадил к себе на колени.
– Маме опять нехорошо? – спросила девочка, покосившись на бесчувственное тело Элеоноры.
– Она всего лишь отдыхает, моя милая, – ответил Эдгар, ласково глядя ей в глаза. – Скоро она проснется и больше не будет тебя обижать. Она станет самой доброй и заботливой мамой в мире… Так ты, значит, не хочешь улететь со мной?
Лаура бегло огляделась по сторонам, словно сравнивая этот шумный, пыльный, солнечный мир с тем призрачным покойным мраком, что предлагал ей Эдгар, и отрицательно качнула головой.
– Ты умная девочка, Лаура, – льстиво произнес он, взяв в свои ладони ее маленькое личико – оно было округлое и точеное, как у фарфоровой куклы, и при этом младенчески пухлое, мягкое на ощупь.
Внезапно он прочувствовал, как нуждается в этой девочке, и эта тяга была сильнее и болезненнее, нежели потребность обрести в ней дочь. Эдгар чуял дыхание своей крови в ней, как и ее нарождающуюся прелесть, и испытывал благоговение перед ее человеческой природой, порхающей бабочкой ее быстротечной жизни. Он видел в Лауре не только возрожденную частицу самого себя – он ощутил в этом четырехлетнем ребенке будущую женщину, живую и желанную. Его снедали противоречивые, убийственные желания: задушить ее поцелуями, запятнать кровью ее молочную белизну и вечно баюкать Лауру в своих объятиях. Эта беззащитная девочка трепетала перед ним неодолимым соблазном, и Эдгар оказался не в силах побороть влечение к ней, к ее сливочно-медовой коже, к приторному запаху ванили.
– А ты не забудешь меня, пока будешь расти? – прошептал он, пленительно сковывая ее взглядом. – Чтобы этого не произошло, у меня есть для тебя прощальный подарок, на память…
Он прервал свою плавную речь и склонился к ее кукольному личику с нежным, но не щадящим поцелуем. Он целомудренно поцеловал Лауру прямо в бутон ее губ, поставив печать и почувствовав, как ее кровь устремляется к нему. На один бесконечный миг Эдгар слился с ней, вслушиваясь в ритм сердца Лауры, прозревая ее подкожное свечение, держа в своих руках трепетную нить ее жизни. Он уже дошел до предела и был готов вобрать Лауру в себя, выпить ее дыхание, поглотить ее нежную кровь и оставить только капельку, чтобы не терять тонкую ниточку между их сердцами. Он балансировал на острой грани, пока не увидел вблизи ее глаза – распахнутые, бездонные и опустошенные. В глазах этой девочки уже не отражались безоблачные небеса – в них просочился его холод, и теперь они были как ломкий лед. В этом расколотом зеркале, затуманенном ее внутренними слезами и при этом правдивом, Эдгар узрел другую девочку в таком же белом платье – свою умершую дочь. Она заплаканно растворилась в его двойственном, изломанном сознании, успев внушить ему роковую мысль: того, что ожидает Лауру, он никогда бы не пожелал своей дочери.