Чтение онлайн

Принц Теглион Микаэль оказался частым гостем на их уроках — сначала я думала, что это случайность или дань вежливости, но быстро поняла, что ему просто интересно с ними. Запертый всю жизнь в золотой клетке, он жадно впитывал рассказы о том, что происходит за стенами дворца, и часто просил подробностей о жизни простых людей, о том, как они живут, о чём думают, чего боятся. Я рассказывала, стараясь не приукрашивать, но и не сгущать краски, и видела, как меняется выражение лица принца — из надменно-скучающего оно становилось задумчивым, почти печальным. Однажды, когда мы остались вдвоём в библиотеке — Мира убежала на дополнительное занятие по истории искусств, а наставник задержался где-то, — Микаэль вдруг спросил, глядя в окно.

— Элла, а ты когда-нибудь мечтала о чём-то таком, что невозможно? Ну, знаешь, о чём-то, что бывает только в сказках? — я задумалась, припоминая свои детские мечты, такие

далёкие и почти забытые за годы выживания.

— Мечтала, — ответила она честно. — Чтобы мама не болела, чтобы братья и сёстры были сыты, чтобы мы все жили в тепле и не боялись, что завтра нечего будет есть. Это были мои сказки. — Микаэль усмехнулся, но усмешка вышла грустной.

— А я мечтал о том, чтобы сбежать. Просто взять и уехать куда-нибудь, где меня не знают, где я буду просто обычным парнем, а не принцем. Глупо, да?

— Не глупо, — я покачала головой, — Каждый хочет быть свободным. Просто у всех свобода выглядит по-разному.

В конце второй недели королева сдержала обещание и отпустила нас навестить семьи. Я так волновалась, что не могла найти себе места всю дорогу, и Мира, сидевшая рядом в карете, сжимала мою руку, пытаясь успокоить, хотя сама была не лучше — её сестра должна была уже родить, и неизвестно, как прошли роды, живы ли малыши, всё ли в порядке. Карета остановилась у знакомого дома на окраине города — маленького, но ухоженного, с новыми ставнями и свежевыкрашенной дверью, и я выскочила, не дожидаясь, пока кучер откроет дверцу. Мать выбежала на порог, едва заслышав стук копыт, и я врезалась в неё, обнимая, чувствуя знакомый запах хлеба и трав, и плакала, уткнувшись в материнское плечо, а мать гладила по голове и всё причитала.

— Эллочка, девочка моя, живая, родная моя, мы так боялись, так боялись, когда стража пришла сказала, что ты пропала... — из дома высыпали братья и сёстры, повисли на ней гроздьями, и я смеялась и плакала одновременно, пытаясь обнять всех сразу, и почувствовала, как огромная тяжесть, которую я носила в себе годами, наконец-то отпускает, тает, растворяется в этом тепле и любви.

Домашний ужин в тот вечер стал настоящим пиршеством — мать, не веря своему счастью, выставила на стол всё, что было в доме, и даже больше: соседи, узнав о моём возвращении, несли кто что мог, и стол ломился от разнообразия угощений. Я сидела во главе стола, чувствуя себя странно — в этом доме она выросла, но теперь, после дворца, всё казалось маленьким, бедным, но таким родным, что сердце щемило. Братья и сёстры наперебой рассказывали новости, мать плакала и улыбалась, отец, вернувшийся с работы, молча обнял меня и долго не отпускал, и я понимала, что это счастье, настоящее, простое человеческое счастье, которое не купишь ни за какие деньги. Мира осталась ночевать у своей сестры, и я знала, что с подругой всё хорошо — та прислала записку с гонцом, что сестра родила двойню, мальчиков, и все здоровы, и что она сейчас на седьмом небе от счастья. Засыпая в своей старой кровати, такой узкой после дворцовых покоев, я думала о том, что теперь у меня есть всё — семья, друзья, будущее, и что, несмотря на все ужасы, через которые пришлось пройти, я ни о чём не жалею. Всё это сделало меня той, кто я есть сейчас.

Три дня пролетели как один миг, наполненные смехом, разговорами, объятиями и слезами радости. Я помогала матери по хозяйству, играла с младшими, ходила с отцом на рынок, и каждый миг этой обычной жизни был драгоценен, как золото. Но время шло, и на четвёртый день за мной приехала королевская карета — Марион сдержала слово и дала нам ровно столько времени, сколько обещала, но теперь я была нужна во дворце. Прощание вышло тяжёлым — мать снова плакала, младшие вцепились в юбку и не отпускали, отец, хмурясь, гладил меня по плечу и говорил, что она всегда может вернуться, что дом для неё открыт всегда. Я обещала писать, обещала приезжать при каждой возможности, и, садясь в карету, чувствовала, как сердце разрывается между двумя мирами — старым, родным, и новым, который ждал её впереди. Мира, которую карета подобрала по дороге, была в таком же состоянии — заплаканная, но улыбающаяся, она сжимала в руках свёрток с гостинцами от сестры и всё время повторяла, какие чудесные у неё племянники, какие они толстенькие и звонкие.

— Мы справимся, — сказала я, сжимая руку подруги. — У нас всё получится. — Мира кивнула, и в этом кивке была решимость, которую я так любила в подруге.

Вернувшись во дворец, мы с головой окунулись в работу — Марион не шутила, когда говорила, что они станут её помощницами. Оказалось, что при дворе кипит такая жизнь, о которой они, живя в служебных крыльях, даже не догадывались. Интриги, заговоры, тайные союзы, борьба за влияние — это был настоящий

змеиный клубок, и я с ужасом понимала, что её учат не просто этикету, а выживанию в этом аду. Но, к её удивлению, у неё неплохо получалось. Годы притворства принцем научили меня читать людей, видеть скрытые мотивы, улавливать полутона, и теперь эти навыки пригождались как никогда. Мира оказалась незаменимой в сборе информации — её мягкость и умение располагать к себе людей позволяли выведывать такие секреты, о которых даже Марион не догадывалась. Вместе мы составляли идеальную команду, и королева не могла нарадоваться на своих новых помощниц.

— Вы даже не представляете, как вы мне помогаете, — говорила она вечерами, когда они втроём сидели в её личной гостиной и обсуждали прошедший день. — За двадцать лет при дворе у меня не было таких надёжных людей, как вы. — я краснела от похвалы, но в душе гордилась — я была нужна, по-настоящему нужна, и это чувство стоило дороже любых денег.

Принц Микаэль тоже не отставал — он всё чаще искал их общества, и постепенно между ними завязалась настоящая дружба, такая, какой у меня не было никогда, кроме Миры. Мы гуляли по саду, обсуждали книги, сплетничали о придворных, и Микаэль, освобождённый от необходимости быть всё время принцем, расцветал на глазах. Однажды, когда мы сидели на скамейке у фонтана и кормили лебедей, он вдруг сказал, глядя куда-то вдаль:

— Знаешь, Элла, я завидую тебе. Не потому, что ты свободна, хотя и поэтому тоже. А потому, что ты знаешь, кто ты. Ты прошла через ад и осталась собой. А я... я до сих пор не знаю, какой я настоящий. Всю жизнь я был тем, кем меня хотели видеть. Сначала родители, потом учителя, теперь вот придворные. А кто я на самом деле — понятия не имею, — я посмотрела на него — такого красивого, такого богатого, такого несчастного в своей золотой клетке — и вдруг поняла, что наши жизни, такие разные снаружи, внутри были поразительно похожи. Оба притворялись, оба играли роли, оба искали себя. Может быть, именно поэтому мы так легко нашли общий язык.

— Ты обязательно найдёшь себя, — сказала я уверенно. — Просто дай себе время. И не бойся быть собой, даже если это не понравится другим. — Микаэль посмотрел на меня долгим взглядом и улыбнулся — впервые по-настоящему, открыто, без тени той надменной маски, которую носил всегда.

Прошло два месяца. Я уже не чувствовала себя чужой во дворце — я знала каждый уголок, каждого слугу, каждую придворную даму, и многие из них относились ко мне с уважением, хотя я и была из простолюдинов. Марион официально представила нас ко двору как своих личных помощниц, и хотя некоторые аристократы кривили носы, большинство приняли это как данность — с королевой не спорили, особенно когда она была так решительно настроена. Система подменышей была официально отменена королевским указом, и это вызвало бурю негодования среди старой знати, но Марион, заручившись поддержкой мужа и военных, продавила это решение. Бывшие подменыши — те, кто ещё оставался во дворце, — получили свободу и компенсации, и многие из них приходили благодарить нас с Мирой, считая нас едва ли не героинями. Я смущалась, отнекивалась, но в душе была счастлива — значит, всё было не зря. Значит наши страдания, наш риск, наша почти смерть помогли кому-то ещё обрести свободу.

Мира, глядя на это, только мягко и лукаво улыбалась и говорила:

— А помнишь, как мы боялись, что нас казнят? А теперь мы тут, и всё меняем. Жизнь — удивительная штука.

В один из вечеров, когда мы с Мирой сидели в своей гостиной — теперь у них была общая гостиная, небольшая, но уютная, — в дверь постучали. На пороге стоял Микаэль, взволнованный и какой-то смущённый.

— Можно? — спросил он, и я кивнула, жестом приглашая войти. Принц прошёл, сел в кресло, повертел в руках безделушку со стола и наконец выпалил. — Я хочу попросить у вас совета. Это касается... ну, в общем, касается моего будущего. — Мира и Элла переглянулись, и я кивнула.

— Мы слушаем. — Микаэль глубоко вздохнул и заговорил, глядя куда-то в сторону.

— Мать предлагает мне отправиться в путешествие. По королевству и за его пределы. Чтобы я увидел мир, познакомился с людьми, понял, как живут простые жители. Она говорит, что это поможет мне стать настоящим правителем, а не просто марионеткой в руках советников, — он помолчал. — Я хочу поехать. Но я боюсь. Боюсь, что не справлюсь, что буду выглядеть глупо, что меня не примут. И я подумал... может быть, вы поедете со мной? Как друзья? Как советчики? Вы знаете жизнь за стенами дворца так, как я никогда не узнаю. Вы поможете мне не наломать дров. — я почувствовала, как у меня перехватило дыхание. Путешествие? С принцем? По всему королевству? Это было безумно, опасно, и... невероятно заманчиво. Мира, не колеблясь ни секунды, выпалила: