Мышь!
Шрифт:
– Ну и чё? – спросил опер. – Чё за дядя Миша-то? Мог он?
– Да ну нахуй, – пожал плечами участковый и нарисовал пальцами крест на груди. – Он ОМОНовец, блять! Быть не может. Да и после ранения. Он еле ходит, какой маньяк из него? Чего только она на него взъелась, я хер его знает, и разбираться не буду... Хотя, слушай… Вот тебе версия. Парни местные могли, да, были заявы. А ей угрожали и сказали, чтоб на мента всё валила. Запугали, короче. Коли её, давай, да домой отправляй, чё за цирк, не понимаю, а то мне работы мало на участке, ещё сюда дергают.
Опер нахмурился, что-то ещё прикинул
– Так чё значит, насиловали тебя, да, так было? Заяву будешь катать? Душил кто?
Она не удержалась, всхлипнула и кивнула.
– Парни, кто? Бандиты? Нерусские? Со школы? Кто блять?
Это было невыносимо.
Силы Леры кончались, почти как тогда, когда он душил её. Это было другое удушение — медленное, не физическое. Её душили неверием. Обвинениями. Равнодушием. Вопросами. Взглядами. Почему эти люди, почему обвиняют её, почему не могут выполнить свою работу и защитить её? Защитить других? Она же всё рассказала, правду, и то, что было очень стыдно рассказывать. Она всё рассказала. Почему они хотят убедить её, что всё было не так?
– Давай маме твоей позвоню, заберёт тебя просто, ну?
Ей и правда хотелось уйти, перестать говорить со всеми этими уродами, и просто оказаться уже дома. Но как можно уйти, если это чудовище всё ещё там, и его никто даже не начал ловить?
Соберись.
Она подняла на опера взгляд — не молящий, не жалкий. Твёрдый. Холодный. Такой, каким она сама не знала, что умеет смотреть. Она собралась вся — по кусочкам, по осколкам, — и посмотрела так, чтобы он понял: она не отступит.
– Душил кто?
– Дядя Миша, – холодно ответила Лера, голос снова показался ей чужим. – С моего дома.
– Насиловал кто?
– Он же.
– Убить хотел? А ты ему чего сделала? Сказала, что расскажешь? Почему убить хотел? Пьяный был?
– Сказал, что только его буду… Что всех остальных убил. Хотел убить.
– Ну точно пьяный. Он афганец или кто там? Заявление будем писать?
– Буду.
– Точно будешь? А то такие катают, а потом забрать пытаются. И если дядя Миша этот не при делах, то у тебя проблемы будут. За ложное тебя притянем, сама сидеть будешь. Ну?
– Вы меня защищать должны, суки, – процедила сквозь зубы Лера, и слёзы проступили в её глазах.
– Ну смотри сама, – раздражённо вздохнул опер. – Надо экспертизу, видимо, и побои снять. Тут сиди, машину организую и направление выпишу. А знаешь куда направление? А? Что такое экспертиза знаешь?
Лера покачала головой.
– Разденут тебя, и будут смотреть комиссией, как насиловали тебя или сама дала. Хочешь такого? Или мама пускай тебя заберёт лучше?
– Пусть смотрят…
– Ишь какая, пусть смотрят, я туда сначала позвоню и бумагу выпишу, может, у них там завал, только через день-два поедешь.
Она промолчала, ей было всё равно. Он остановился в проходе, словно ожидая, что она его остановит. Что она передумает, откажется, попросится домой.
– Мама-то твоя где? Дозвониться
не можем.– Работает, наверное… или пьяная лежит… можете ей не звонить…
Он «понимающе» кивнул, куда-то ушёл и вернулся довольно быстро.
– Машина будет только минут через сорок. Пока показания дашь и заяву накатаешь. Но только давай по делу, кто чё делал, сколько человек было, где и так далее. Обманывать нельзя. Усекла?
Её отвели в другой кабинет, поменьше, где сидели две женщины. Одна — постарше, с усталым лицом и пучком седых волос на затылке, за печатной машинкой. Вторая — помоложе, с ярким макияжем и цепким взглядом, — на стуле у окна.
– Говори как было, – буркнула та, что за машинкой. – Ну? Не молчи.
Лера начала говорить, а та начала печатать.
Стук клавиш, механический и ритмичный, сопровождал её рассказ, как странный аккомпанемент. Когда пошли подробности — о том, как он притворялся хромым, как заманил её в подвал, как сказал, что он никакой не дядя Миша, а маньяк, женщина несколько раз прерывалась и смотрела на неё долго и задумчиво, словно пытаясь определить, врёт ли она, и можно ли такое придумать. А потом и вовсе начала спрашивать и переспрашивать её. Вторая подключилась и начала задавать странные вопросы: выпивали ли они, понравилось ли ей, много ли дядя Миша зарабатывает, какая у него машина. В какой-то момент Лере даже показалось, что это она преступница, и что они пытаются понять, как она докатилась до такой жизни и зачем хочет разрушить жизнь дяди Миши.
Под конец этого интервью Лера была выжата ещё сильнее, если это было вообще возможно. Вышла одна страничка печатного текста — одна-единственная страничка на всю её историю. Леру заставили расписаться в нескольких местах, она мельком прочла текст и поняла, что многое изменилось. Её слова — те самые, которые она подбирала с таким трудом, — превратились в сухие, казённые формулировки, и многое, очень многое исчезло вовсе, и согласно этой бумажке, она чуть ли не сама во всё виновата.
Снова вызвали опера, он ворвался в кабинет, вырвал листок бумаги, начал его читать и вертеть, хмурился ещё сильнее.
– Так, не понял, какой подвал ещё? – буркнул он недовольно. – Зачем ты туда полезла? Со взрослым мужиком? Е-маё. Совсем отбитая что ли?
Лера подумала упомянуть про туфельку, но осеклась. Никто не поверил тогда, в школе, когда она пыталась рассказать. Не поверил Костя, не поверили менты, не поверили Лапина с компанией. И сейчас не поверят, только больше вруньей будет выглядеть.
Нужно как-то сделать так, чтобы они приняли то, что она пытается им донести. Что дядя Миша – монстр, и что его нужно ловить.
– Он затащил, – соврала Лера. – Силой, когда домой шла. Там не было замка. Рядом с моим подъездом.
– Ты вроде чё-то там про туфельку упоминала? Когда мы с тобой разговаривали? – напрягся опер.
– Да, он сказал, что другую девочку убил, и туфли от неё красные остались, – соврала Лера. – Нам в школе говорили, что одна из пропавших так и была одета, имя её не помню
– Ясно-ясно, – пробормотал опер. – Алкоголь был? Презервативы? Там что-то осталось?
– Он мне вещи порвал, обувь там, сумка школьная, – пробормотала Лера.