Мышь!
Шрифт:
– Кто там? – тихо спросила Лера, прижимаясь губами к холодному металлу. Голос прозвучал чуждо, словно она не говорила вечность.
– Это ты, Лера? Я… из милиции. Мы с тобой говорили, когда с тобой всё случилось. Просперин моя фамилия.
– Что-то случилось? Мамы нет дома. Она говорила больше с вами без неё не разговаривать.
За дверью замолчали надолго. Затем человек втянул воздух, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, и сказал:
– Михаила этого мы задержали пока что. Можешь больше не бояться. Я зашёл тебе лично сказать.
Звуки сложились в слова, прошли сквозь дверь и сквозь неё, оставив лишь ступор. Она слышала,
Она вдруг потянулась к ключу. Провернула его, сняла цепочку, и распахнула дверь. Если так, то он всё равно до неё доберётся. Нет уже сил терпеть... Пускай.
У распахнутой двери она дрожала как осиновый листок на ветру и смотрела на человека по ту сторону порога.
Там действительно стоял тот самый опер. Он отводил глаза, пряча их в морщинах, и выглядел виновато. Мало осталось от того сурового, холодного, циничного и усталого крепкого мужика, которому не было до неё дела.
– Вы его не отпустите? – прошептала Лера, всё ещё не в силах поверить. Ей казалось, что это лишь новый акт фарса, что он наврет им, выйдет на свободу, и будет делать, что хочет.
– Нет, Лера, не отпустим. Шансов на это у него никаких. Он на ещё двух девочек успел напасть. Они не выжили.
Эти слова оглушили её. Рубанули ножом по живому. Она вдруг снова оказалась в подвале, но стояла в стороне, бессильная тень, пока он делал всё это с другой. И она словно бы позволяла это. Бедные девочки. Лучше бы это была она. Это потому что она убежала? Он озверел из-за неё?
– Зачем вы мне это говорите? – прошептала Лера, вцепившись в дверной косяк.
– Потому что я виноват, – сказал он, пытаясь выдохнуть тяжелый груз. – Как было-то... Учисток к этому Мише сходил, поговорил с ним, в подвале ничего не нашли, ну и мы твоё заявление на полку положили... Не думали, что маньяк. Думали, бытовуха и побеги, и что тебя бандосы залётные оприходовали… Мы с таким контингентом-то и не работали до этого. А потом кости в коллекторе нашли. Много костей. Больше трех человек, и это только те, что нашли. Из главного следователей поставили, они ворошить всё начали. И мы про тебя и этого дядю Мишу случайно вспомнили, пока чай пили. Полезли проверять, а он, правда... не Миша никакой. В квартире уже его нашли следы. А потом и сознался он. В общем, не отпустят его, точно.
– Это вы его поймали?
– В задержании участвовал, да, – кивнул опер, глядя в пол.
Голова у Леры пошла кругом, она оперлась на косяк, чтобы не упасть. Она пыталась представить его лицо в тот момент. Спокоен? Труслив?
– Вам, наверное, медаль дадут, – пробормотала она, чувствуя горечь во рту.
Ноги у неё вдруг ослабели и стали ватными, она не рухнула, просто сползла на корточки, и опер в последний момент подхватил её, будто был готов. На этот раз был готов.
– Нет, не дадут, – кисло улыбнулся он, стараясь не смотреть ей в глаза. – Я уже не сотрудник. Уволили меня.
– Из-за этого? Из-за меня? – прошептала Лера.
– Нет, не из-за тебя, – он пожал плечами. – Маньяка этого зовут Андрей Чернатов. Он не сопротивлялся, когда мы пришли. Пока обыск шёл, мы с ним на кухне разговаривали. Думали, может, какая девочка пропавшая еще жива, тогда ещё
не знали как он действует. Он молчал, как рыба. А когда принесли нож и сказали, что есть живой свидетель, он вдруг заговорил. Сначала сказал, тебе привет передать. У меня уже тогда всё внутри переворачиваться стало. А потом стал всё рассказывать в подробностях и про тебя, и про других, хладнокровно так, буднично... Я много чего видал, и оскотинел давно, но тут у меня нервы сдали. Чуть не убил его. Башку ему проломил табуреткой. Он в больнице потом лежал долго. Вот за это и уволили.– И что теперь? – спросила Лера, всё ещё оглушённая.
– Скоро тебя вызовут показания давать, – он наконец посмотрел ей прямо в глаза. – Ты уж не забирай ничего. Никого не слушай. Рассказывай как есть, и следи, чтоб прямо так и записали. Больше живых свидетелей нет. Может, не все случаи с ним свяжут, но эту мразь до вышки довести надо. Чтоб не было его, понимаешь? И прости меня, что я тебе не поверил сначала. У нас на работе каждый день такого насмотришься… уже не так всё видится, понимаешь?
– Понимаю, – соврала Лера.
Он помог ей подняться, посмотрел ей напоследок в глаза, кивнул несколько раз, будто не хотел уходить.
– Когда следак из главка приехал и шороху навел, он на нас посмотрел и сказал: «Так быть не должно». До сих пор в ушах стоит. Не понимаю я, как человек, которого мать родила, который в школе учился, в армии служил, вот так вот мог... действовать. И с тобой поступили не так, как должно было быть. Девочку одну и другую может и спасли бы, если его сразу задержали. Нам этот крест теперь нести... – он снова тяжело выдохнул. – Ну, бывай.
***
Когда в дверь снова задолбили, а дверной звонок начал надрываться захлебывающейся трелью, Лера не удивилась.
Она была уверена, что что-то ещё пойдёт не так. Что сейчас она откроет, а там стоит он, и все слова опера были просто новой, изощренной ложью, чтобы поиграть с ней напоследок. Он что-то наврёт, её показания потеряют, а его просто отпустят.
Эта несправедливость душила её.
Он замучил и убил её сестёр по несчастью. Причинил столько боли ей. И уйдёт просто так, только потому, что люди вокруг глупые и ленивые, не хотят ничего делать.
Ей хотелось, чтобы он умер. Хотелось увидеть, как жизнь уходит из его мёртвых, блестящих глаз.
Ей хотелось, чтобы её тоже арестовали и бросили в камеру. Чтобы он тоже не мог выйти и гнил заживо. Чтобы его тоже осуждали и смотрели на него, как на зверя в клетке.
Ведь это она была виновата в том, что он убил других. Из-за того, что не получилось с ней, он стал злее. Она сделала слишком мало. Нужно было идти на телевиденье. Нужно было кричать с балкона, пока не сорвет голос. Нужно было…
В дверь снова зазвонили и задолбили. Она не выдержала. Сорвалась с места, отперла замок, сбросила цепочку, распахнула дверь, готовая встретить смерть...
Там стояли дети.
Совсем маленькие, младшей школы. Двое мальчишек в шапках, сбитых на затылок, с нездорово горящими глазами и кривыми шкодными улыбками. Они замерли, разглядывая её не со страхом, а с каким-то диким, первобытным любопытством. Они не убежали, не успели, не думали, что дверь распахнётся так быстро.
Она смотрела на них, а они на неё. Время остановилось. А потом они просто развернулись, и с криками побежали по лестнице вниз, грохоча ботинками.