Мышь!
Шрифт:
Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.
И вдруг поняла.
Поняла, что он больше не сможет добраться до неё. Поняла, что больше не нужно прятаться в темноте.
Она прошлась по квартире и резко раздернула на всех окнах тяжелые шторы. В комнату хлынул солнечный свет, яркий, зимний, безжалостный. Пылинки заплясали в воздухе, и Лера зажмурилась, чувствуя, как тепло ложится на её лицо.
***
Мама оставляла ей деньги на продукты на видном месте. Видимо, надеялась, что Лера рано или поздно проголодается настолько, что выйдет из дома. Лера
Внутри всё ещё зияла черная дыра, и её никак не закрыть. Часть её всё ещё была в том подвале. Но ей уже не нужно было умирать. Она почувствовала, будто жизнь начинает возвращаться к ней. Как кровь иногда начинает по венам быстрее, и как ей самой хочется хотя бы немного подвигаться.
Она оделась и удивилась, как одежда висит на ней мешком. Перекрестилась зачем-то, неумело ткнув пальцами в лоб и плечи, и вышла.
Ей стало тяжело дышать уже на лестнице, отвыкла она ходить и бегать. Сердце затрепетало, когда она толкнула тяжелую дверь подъезда.
Там был свет. Ослепляющий и белый. Было странно ощущать тепло на коже, словно она получала то, чего не заслуживала.
Во дворе было людно. Вроде бы как раз кончились уроки, дети и подростки шли из школы. Некоторые косились на неё, шептались, но отворачивались, когда она смотрела в ответ. Вдруг одна из далеких фигур у ржавого забора отделилась и пошла прямо к ней.
Что-то внутри заметалось, приказывая бежать, но она осталась стоять, с трудом вспомнив, что бежать ей не от кого.
Подошёл Костя.
Без шапки, давно не стриженный, с новой серьгой в ухе и в новых здоровенных ботинках. Та же широкая улыбка, словно они виделись только вчера, и всего этого кошмара не было.
Она смотрела в его лицо и молчала. Он улыбался, и ему не было неловко, но он тоже не знал, что сказать. Он потянулся за сигаретой, и тут её взгляд зацепился за другого непрошеного гостя.
Мимо них шла Лапина. В капюшоне, надвинутом на самые глаза, сгорбленная, торопящаяся, как побитая собака. Поравнявшись с ними, она подняла взгляд, вдруг отшатнулась испуганно, обошла их по широкой дуге и скрылась за поворотом дома, почти сорвавшись на бег.
– Лапину можешь больше не бояться, – Костя скривился в гримасе, средней между улыбкой и брезгливостью.
– Почему? – едва слышно спросила Лера.
– Ну, потому что надо за базаром следить, – он затянулся, поиграл плечами. – Говорят, ляпнула она что-то очень грубое каким-то лихим ребятам. Ну, они её в тачку бросили и всю ночь катали. Она говорит, ничего не сделали, просто попугали, но все знают, что её по кругу пустили. Теперь бегает от старшаков, чтобы не заставили отрабатывать. Не до тебя ей.
Слова долго просачивались в голову, и когда до неё дошел смысл, Лера сначала почувствовала злорадство, будто что-то тёмное проснулось в ней. А потом вдруг она поняла до конца, одёрнула себя, и почувствовала жалость. Никто такого не заслуживает. Даже Лапина.
– Такие дела, – равнодушно пожал плечами Костя.
– А ты чего здесь? – выдавила она из себя.
– Да я тут мимо иногда прохожу. Всё увидеть тебя хотел, думал, может, хоть кассеты вернешь, пока не уехала. А вот увидел тебя и думаю: чёрт с ними. Оставь себе. Другие куплю.
– Куда уехала? – нахмурилась Лера.
– Ну... куда-нибудь, – пожал плечами Костя. – Обычно после такого стараются уехать. Тут-то чё ловить?
– Мне…
некуда, – пробормотала она.– А ты куда шла? – вдруг выпалил он, словно осознав, что разговор пошёл не туда.
– Продукты кончились.
– Давай провожу.
Ей не хотелось идти с ним. Но та часть, что шевелилась в ней при виде дяди Миши, тут молчала. Костя был предателем, хотел воспользоваться ей, крутил ей как хотел. Но он не собирался причинять ей настоящий вред. Просто поступил как ублюдок. Ей даже хотелось размахнуться и врезать ему по лицу, чтобы стереть эту дурацкую ухмылку, но она бы не дотянулась. Она просто кивнула, и они пошли.
– Это хорошо, что ты с крыши не сиганула, – так же буднично сказал он.
– Почему?
– Да нахер надо, – он снова улыбнулся, словно понимал что-то.
Они дошли до ларька, а он будто почувствовав наконец, что ему не рады, не остановился, пошёл дальше, но кинул на последок через плечо: – Рад был видеть.
Она смотрела на его широкую спину, пока он не скрылся из виду.
– О, Лера! – заулыбалась ей ларечница, как всегда курящая у задней двери. – Ты как, девочка? Дядя Миша мне этот никогда не нравился. Когда человек войну проходит, у него часто мозги набекрень. А правда, что он убил кого-то?
– Правда. Мне хлеба и макарон.
– Конечно, родная. Сейчас.
***
А потом её начали возить.
Чёрная Волга, УАЗик, другие машины. Снова кабинеты, снова допросы. Снова стук печатной машинки. Странные вопросы по кругу. Всё ещё дурно, но уже не так. Хотя бы никто не обвинял её. Хотя бы слушали и слышали. Новый следователь, молодой мужчина в очках, смотрел на неё серьезно и не улыбался, когда она запиналась.
В один из дней её поставили за стеклом. В большой комнате, напротив неё, были четверых мужчин и он. Её попросили показать пальцем. Она показала, и рука не дрогнула. Ей сказали, что он не увидит её. И он не увидел. Просто стоял, молча, рассеянный и спокойный, и в тот момент он не показался ей зверем. Снова обычный мужичок с мешками под глазами. Сколько их таких ходит по этой Москве?..
Потом она снова и снова рассказывала, как всё было. Когда она высказала это в сотый или сто первый раз, говорить стало легче. Словно стихотворение, которое она выучила по литературе и рассказывала перед всем классом. Раз за разом, строчка за строчкой. И ей даже почти что удалось отделить себя от этих строчек. Просто произносить их, не проживая, не проваливаясь в подвал, не вспоминать.
А потом была очная ставка.
Она долго ждала в коридоре. Потом её повели в комнату с людьми. Мама, бледная и молчаливая, с трясущимися руками, держалась сзади, и ничего не говорила. Ей сказали, что она в безопасности. Что вокруг полно сотрудников. Что он в наручниках. Она не должна бояться.
Когда его завели, её всю затрясло. Они встретились глазами. Сели за стол. Он напротив, всего полтора метра. Холоден и расслаблен, даже добродушен и никакой боли на лице, ни настоящей, ни выдуманной. Больше всего поразило её то, как он умиротворен. Его глаза не блестели. В них не было смерти, только любопытство и интерес.
– Привет, Лера, – он вдруг улыбнулся ей тепло, как старой знакомой. – Ты чего-то совсем худая. Начинай есть, а то худые никому не нравятся.
Даже если бы у неё было что ответить, она бы не смогла раскрыть рот. Рот её словно закрыли рукой.