Чтение онлайн

– Лера, постой! – голос сзади, но ещё далеко.

Его голос.

Шаги тяжёлых ботинок и хруст снега от них ускоряются, они всё ближе.

Это он позади. Не бежит. Хромает. Разыгрывает свой спектакль. Боится, что его раскроют. Ведь на улице есть люди, им плевать на босую девочку в крови, но он, наверное, не может себе позволить снова начать убивать её прямо тут.

Или может?

Он всё сделает с ней, что хотел, сделает, чтобы она не ушла живой, догонит, зажмёт рот, придумает оправдание, если кто поинтересуется, и ему поверят, ведь он милиционер и инвалид, потом затащит

– Лера!

Не собирается он отпускать. Совсем немного их разделяет. Нет сил.

Вдруг откуда-то со стороны арки перед ней возникает яркое зелёное пятно, и она врезается во что-то твёрдое. Удар выбивает из лёгких остатки воздуха, она больно падает, судорожно пытается подняться. Перед глазами — нечто зелёное, огромное, металлическое.

Машина. Она врезалась в машину.

Шаги сзади тут же обрываются.

Он не хочет свидетелей.

Наконец, она поднимается, опираясь на капот ладонями, и пытаясь не соскользнуть. Ноги дрожат, не держат, но она заставляет себя встать и стоять.

Открываются двери — передняя пассажирская и водительская — и из них появляются два крепких парня. Один даже кажется ей знакомым.

– Ты чё такая неловкая, а? Пьяненькая что ли?

Он улыбается — широко, белозубо, с каким-то даже весельем, тянет к ней руки, то ли помочь встать, то ли схватить. И вдруг бледнеет и теряется. Видит, что с ней.

– П... – шепчет она. Губы не слушаются, язык заплетается, слова выходят смазанными. – По… моги.

Он одёргивает руки, как будто обжёгся. Хочет отойти от неё — инстинктивно. Но она сама уже вцепилась в его рукав мёртвой хваткой и не отпустит.

– Ты чё? – ошарашено и даже с ужасом спрашивает он, будто бы есть какой-то короткий ответ. Будто можно в двух словах объяснить, что с ней случилось, почему она выглядит так, почему вцепилась в него, как утопающий в спасательный круг.

– Помоги, – снова шепчет она едва слышно. Каждое слово даётся с трудом, царапает горло изнутри. – Меня убивают.

Парни переглядываются.

Этот обмен взглядами длится вечность. Она видит, как на их лицах проступает что-то — не сочувствие, нет, скорее, досада, страх и нежелание ввязываться. Никто не хочет проблем. Это же не пожар, это же только она сейчас сгорит.

– Её это… – пожимает плечами тот, что был за рулём. – Я её в машину не посажу. Пошла она нахер. Пиздец, средь бела дня уже.

Второй, в которого она вцепилась, будто бы и соглашается, и пытается мягко отстраниться.

Но она не отпускает. Она ищет то слово, то единственное слово, которое заставит их передумать, и пытается выдавить его из себя.

– Увези меня. Гонится за мной, – говорит она уже твёрже.

– Кто гонится? – он говорит злобно, будто пытается поймать её на вранье.

– Мань… мань… – она всё не может выговорить это слово, оно застревает в горле, как кость. – Мань… як.

Он вдруг понимает. Не сразу, но он понимает — по её глазам, по ужасу, который всё ещё плещется в них, по синим следам на шее, по тому, как жестоко она истерзана. Его лицо меняется — уходит брезгливость, уходит досада, остаётся что-то похожее на страх. Но уже не за себя. За неё.

– Да, она зашкваренная, не трогай её. Отпустила моего

Что-то во втором вдруг ломается. Он больше не смотрит на неё как на прокажённую, как на проблему, от которой нужно избавиться. Он видит её — просто девчонку, маленькую, избитую, перепуганную, босую, стоящую на снегу и просящую о помощи. Ему жалко, пусть и страшно.

Он смотрит на неё, нахмурившись, и вдруг кивает. Коротко, решительно.

– Ключи дай, – бросает он другу. Голос звучит по-новому — не просит, не спрашивает. Приказывает.

– Не дам, э, – водитель качает головой, скрещивает руки на груди. – Своя башка на плечах есть? Зачем тебе это надо?

– Дай, сказал, ща вернусь.

– К мусорам что ли поедешь? Ты дурак? Твоё что ли дело? А если это старшие? Чё ты им скажешь потом, э? Мусорнулся?

Он не отвечает. Просто вырывает ключи из его рук, открывает заднюю дверь, швыряет её внутрь. Обходит машину, садится за руль, заводит, пока друг продолжает призывать его к «разуму». Двери захлопываются, звуки остаются снаружи. Тихо играет музыка.

К тому, что остался снаружи, вдруг подходит дядя Миша и что-то спрашивает. Лера видит это сквозь мутное запотевшее стекло — как он приближается, почти не хромая и такой весь оживлённый и нервный, как наклоняется к парню, как шевелит губами.

Но тот, что остался снаружи, смотрит на него так же брезгливо, как и на Леру, кривиться и шлёт на три буквы. Лицо дяди Миши перекашивает — на долю секунды маска доброго дядечки сползает, и проступает то, что она видела в подвале: холодная, расчётливая ярость, но уже перемешанная с испугом и непониманием, как когда она бросила в него камни.

Мотор рычит, едва не глохнет, машина трогается со второго раза, и начинает ехать. Дядя Миша стучит по стеклу, но водителю всё равно, он не обращает внимания.

Молчит напряжённо. Его руки сжимают руль. Он смотрит прямо перед собой, не оборачиваясь на неё, не задавая вопросов. Может быть, он уже жалеет о том, что сделал. Может быть, прикидывает, чем это может обернуться для него. Может быть, ему стоит остановиться и выбросить её как мусор. Сделать вид, что он ничего не видел. Как все остальные.

Одна улица, вторая, третья, светофор, поворот во дворы. Она смотрит в окно — на мелькающие дома, на деревья, на людей, которые идут по своим делам и ничего не знают, — и чувствует, как реальность ускользает. Сил держаться нет, она снова теряет сознание, в голове шуми, она почти проваливается в темноту.

Не спать.

Ещё не всё.

Машина останавливается. Он открывает дверь, вынимает её — неловко, неумело, держит за шиворот, как котёнка, — что-то громко говорит окружающим, почти кричит. Она слышит его голос, но не разбирает слов. Они у крыльца невысокого здания. Вокруг снуют люди в форме, стоит много машин, но никто не обращает внимания, они словно невидимки.

Парень ругается, тащит её по крыльцу вверх. Ступеньки уходят из-под ног, она спотыкается, он удерживает её, продолжает тащить. Тяжёленная ржавая дверь распахивается, и их обоих едва не сносят торопящиеся люди в форме, которые на них даже не посмотрели.