Мышь!
Шрифт:
И вот они внутри.
– Ну? – спрашивает дежурная через решётку, смотря на них так, будто её оторвали от обеда.
– Да это… – пожимает плечами парень, толкая Леру вперёд. Ему неловко. Он не знает, как объяснить. Он сам до конца не понимает, что делает в отделении с этой дикой, босой, избитой девчонкой. – Вот.
– Маньяк… – снова выдавливает из себя Лера. Слово выходит хриплым, едва слышным. Но дежурная слышит.
– Чего? – спрашивает она с проступившей насмешкой. Бровь ползёт вверх, губы кривятся.
– Маньяк меня… убежала. Гонится…
– Да малолетка же, блять! – орёт в окошко парень. –
***
Не спать.
Лера вынырнула из темноты. Сознание возвращалось толчками, рывками — то включалось, то выключалось, как лампочка в плохой проводке.
Она всё ещё была где-то не дома, где-то где ей быть не хотелось. Кошмар не закончился. Она не проснулась.
Её посадили на жёсткую деревянную лавке в коридоре. Мимо постоянно ходили люди — одни в форме, другие в гражданском, третьи в наручниках. Где-то рядом плакала женщина, где-то кричал мужик, и тут же совсем рядом долго шёл спокойный и рассудительный разговор на пониженных тонах.
Тошнит.
Слабость такая, будто она вот-вот снова упадёт в обморок. Тело не слушается — руки и ноги чужие, тяжёлые, налитые свинцом. Больно везде. Невозможно понять, что именно болит, боль стала единой, сплошной, заполняющей всё тело от макушки до пят. Болит горло — каждый вдох отдаётся жжением где-то снаружи, а внутри будто всё исцарапано. Болит голова, затылок, виски. Болит шея — там, где его пальцы оставили свои следы. Болит спина, бёдра, колени, ноги. Болит там, куда он лез своими грязными руками. Болит там, где делал с ней всё.
И куда больнее внутри, в её голове. Эта боль — не физическая, не та, которую можно измерить или заглушить таблеткой. Эта боль — как яд, разлившийся по венам, как чёрная плесень, разрастающаяся в лёгких. Она всё ещё там. В подвале. На грязных камнях. Под ним. И это не кончается. Это будет длиться вечно — что-то внутри неё понимает это с холодной, безжалостной ясностью. Даже если она выжила физически, что-то внутри неё точно умерло, осталось там.
Ей дали шлёпанцы, старые, стоптанные, с чужой ноги, на два размера больше. Какую-то простынку — прикрыться и согреться. И воду — в пластиковом стаканчике, тёплую и мерзкую. Пить хотелось, но было тяжёло даже мелкими глотками, слишком всё было плохо с её горлом.
Парень просто ушёл. Не попрощался, не дождался благодарности, не оставил имени, не стал ничего подписывать. Подгадал момент, и растворился, будто его никогда не было. Он единственный, кто помог, он ей жизнь спас. А она даже не спросила, как его зовут.
Подошёл небритый мужчина в гражданском, лет под сорок, с тяжёлым взглядом и мощными морщинами на лбу и вокруг рта, сел напротив на корточки, какое-то время просто сверлил её взглядом.
– Вы оперуполномоченного ждали? – спросил, будто это он её ждал долго и остался без сил. – Вот он я. Ну? Кто тебя так? Бандиты? А зачем поехала с ним, а?
Лера замотала головой. Движение отдалось болью в шее, перед глазами поплыли тёмные круги. Её ответ — этот отрицательный жест — не понравился мужчине. Он нахмурился сильнее, глубокие складки вокруг рта стали ещё глубже.
– Заяву писать будем, позориться, да? Или домой пойдёшь? Маме, может, позвонить, чтоб забрала тебя, а?
Она попыталась проглотить комок
в горле. Комок был огромный, колючий, он застрял где-то между горлом и грудью и не хотел проглатываться. Говорить почти не могла, мычала, сбивалась. Слова путались, мысли разбегались, она начинала фразу и забывала, чем хотела закончить. Мужчина навис над ней и быстро терял терпение — он встал, хрустнув коленями, и уже собирался то ли уйти, то ли врезать ей пощёчину.Ледяной голос приказал сразу перейти к главному, и она перешла. Она рассказала — коротко, рублеными фразами, но по делу. Что маньяк затащил её в подвал, сделал с ней всякое, что она едва ушла, и что он других девочек, которых они ищут, он убил и смыл в канализацию. Сказала, кто он, и в каком доме живёт.
– Чего, блять? – ошарашено переспросил опер.
– Убил девочек, смыл в канализацию. Меня хотел. Убежала. Камни в него швырнула.
– Так погоди, кто кого убил, кого смыл, ты чё несешь вообще? – на его лице застыла маска удивления, неверия и непонимания. Он пытался уложить её слова в голове, и у него не получалось. Это было слишком. Слишком дико, слишком страшно, слишком неправдоподобно.
– Маньяк, – просипела Лера. С каждым разом слово это давалось ей всё легче. – Убил девочек, смыл их в канализацию, поэтому найти не можете, меня убить хотел, вырвалась. Дядя Миша. В моём доме живёт.
Его взгляд изменился, стал хмурым и задумчивым, как у того парня из зелёной машины. Он услышал. Он поверил — или, по крайней мере, допустил, что это может быть правдой. Он бесцеремонно прикоснулся к её подбородку, задрал голову, увидел там страшные чёрные борозды, которые ещё горели. Следы пальцев.
Покачал головой, что-то прикинул в голове, поднялся с колен, остановил какого-то паренька в форме, проходящего мимо. Паренёк был совсем молодой, с прыщавым лицом и бегающими глазами, стажёр или что-то вроде того.
– Петрова мне сюда, быстро.
– Он на участок ушёл.
– Так верни его, по рации вызови. Живо!
– Да нет у него рации, – отмахнулся молодой, а потом под взглядом мужчины вдруг согнулся весь, съёжился, стал меньше ростом. – Ладно, щас экипажу маякну, найдут его. Всё равно там по разбою катаются.
***
– Какой, нахуй, дядя Миша? – заорал участковый, когда она всё рассказала и ему, уже в кабинете. – Ты чё как шлюха вырядилась? Чего думала будет, если шляться так, а? Я же говорил, блять, лично тебе говорил!
– Так, стой, – осадил его опер. Он стоял у двери, скрестив руки на груди, и хмуро смотрел на коллегу. – Чё за дядя Миша? Сиделец или чё?
– Дядя Миша? Шадрин, который? Хромой, да? – судорожно спросил участковый у Леры, она кивнула. – Ничо не попутала, а?
Она промолчала. Участковый нахмурился, тоже задумался — впервые за всё время, похоже, действительно задумался, а потом отбросил эти мысли будто что-то ненужное, и снова посмотрел на неё с ненавистью.
– Сама под него легла что ли? А ему там разве не оторвало всё?
– Он только притворяется, – едва слышно сказала Лера.
Участковый рассмеялся ей в лицо, будто она рассказал шутку. Опер оттащил его в сторону, в угол кабинета, и они начали переговариваться вполголоса, но она всё равно слышала каждое слово.