Мышь!
Шрифт:
К нему часто подходили люди со двора. Она смотрела в щель между шторами и видела, как они разговаривают с ним, хлопают по плечу, предлагают закурить. Они говорили с ним, как ни в чём не бывало, кивали на её окна, смотрели в них, желая увидеть настоящую преступницу.
Он, наверное, жалел, что тогда не взял с собой нож. Жалел, что избил её слишком слабо, что не сломал её ноги или спину, что рука подвела, что повезло ей с дворниками и с той зелёной машиной. Жалел, что она доставила ему столько хлопот.
Она тоже жалела. Жалела, что всё пришло к этому. Лучше бы он убил её тогда, и вся эта бесконечная пытка закончилась быстро. Её бы похоронили в
И она бы себя не обвиняла.
В голове крутился один и тот же вопрос. Почему она вообще пошла с ним? Да, он выглядел абсолютно нормальным, обычный мужик, даже хороший и отзывчивый, но до того момента, пока не начал звать её в подвал. Что-то в ней уже тогда напряглось. Что-то внутри встало на дыбы, но это заглушила. Она же не хотела идти. Она могла просто отказать. Могла уйти, и он бы точно не погнался за ней по людной улице, не стал бы бить её головой о бетон и душить, тащить в темноту и рвать одежду. Ведь он играл спектакль, а хороший актер никогда не выходит из роли.
Нельзя было этого делать. Нельзя было идти с ним. Нужно было слушать, что внутри. А она не послушала. И вот что случилось. «Сама виновата», как ей несколько раз сказала мама.. И как, скорее всего, говорят все эти люди со двора.
Наверное... если бы она не пошла, он бы всё равно её подкараулил. Заманил бы в другой раз. Пришёл бы в гости, когда не было мамы, под смешным предлогом, и она бы его пустила. Ведь он хотел. Давно хотел. Именно её. И она бы сама бы придумала для него оправдание. Сама заставила бы себя идти, безропотно и беспомощно, прямо как тогда с Лапиной за гаражами. Сама бы открыла ему дверь и пустила его.
И это бы всё равно случилось.
Это.
Первые дни она не могла отмыться. Ссадины и синяки, расцветшие на рёбрах гнилыми фиолетовыми цветами, почти не заживали. Она терла их мочалкой до крови, снова и снова, поливая жгучим мылом. Она говорила себе остановиться, мама говорила ей остановиться, но она не могла. Потому что чувствовала себя грязной. И чистой ей уже никогда не стать.
Мама говорила жить дальше. «Было и было». «Думаешь, ты одна такая дуреха?». «Да все забудут через год». «И что теперь, повеситься?», «Да у нас на деревне и не такое было, ты просто не знаешь». Вот как всё у неё было просто. Будто это был всего лишь разбитый нос или двойка по алгебре. Будто это было чем-то, что пройдёт или сможет зажить.
Она почти не ела.
Чувствовала, как слабеет, как жизнь покидает её, вытекая по капле. Но сил цепляться за что-то не было. Только пустота. Она просто существовала. То, что от неё осталось — хрупкая оболочка, едва держащаяся на плаву.
Кошмары стали иными.
Спать ей не хотелось. Она мучила себя долгими посиделками в темноте у кровати, пока тело и сознание не отключались, проваливаясь в черную яму. Просыпалась она всегда от прикосновений. Ей чудилось, что по коже снова бегают холодные грубые пауки пальцев. Словно кто-то невидимый гладит её, щупает, лезет под одежду, проводит пальцами по губам, липко целует в шею. Это было неприятно, от этого сводило живот, и за этим должно было последовать что-то куда более болезненное, но она просыпалась, вздрагивала, и снова пялилась в темноту.
Менялись дни, один не отличимый от другого.
Снег перестал таять, всё больше скапливалась по местам, куда его откидывали с дорог
и тропинок. Занятия в школе подходили к концу, скоро должны были начаться новогодние каникулы, но она туда не ходила. Вообще не выходила из дома, даже вынести мусор. Ни классная, ни мать, ни даже зачем-то заходившие соседи не могли заставить её выйти.Потому что она знала, если выйдет – умрёт.
Она ведь только его, и он с ней ещё не закончил.
Мама пробовала орать на неё так, что соседи стучали по батареям. Бросалась вещами, щёлкала в воздухе проводом от вафельницы, но руку не поднимала. Потом начала разговаривать спокойно, цедила слова сквозь желтые зубы, свои непонятные чуждые истины, а потом и вовсе перестала говорить. Потому что Лера не отвечала. Просто смотрела на неё и молчала. Нечего ей было сказать.
Эдик больше не появлялся, от него только мороженное в морозилке и осталось, но вскоре у мамы нашелся другой мужчина. Она не говорила о нём, ни разу не заводила в квартиру, но по тому, как она оставляла Леру одну на день или два, по запаху чужих духов, по наличию дома новых вещей и продуктов, всё стало ясно.
Находиться с мамой было тяжело. Без неё — еще тяжелее. Лера выключала в квартире свет, задёргивала шторы, погружая комнаты в искусственные сумерки. Она сидела в темноте, будто в квартире никого не было. И её тоже. Ей хотелось раствориться, перестать существовать и чувствовать бурлящее вокруг неё сосущее отчаяние.
Всё это закончится только с её смертью. Второй раз он не даст ей убежать. У неё уже не будет столько сил, чтобы бороться. Это лишь вопрос времени. Он почуял кровь и кружит вокруг неё, как в том жутком фильме про акулу.
Он спалил дверной глазок. Звонил и звонил по телефону, пока она не отключила аппарат, устав от надрывных трелей, разрывающих тишину.
И иногда, когда мамы не было, а почти все соседи были на работе, он стоял под дверью. Звонил в звонок, коротко, настырно. Долбился, скрёбся, лазил какими-то железками в замочную скважину, звал её. Не сильно и не долго, чтобы его не раскрыли.
Дверь была железной, с тремя замками, и она не открывала. Хотя иногда и хотелось. Дядя Миша знал её. Верил ей. Понимал её лучше, чем кто бы то ни было. Может быть, если бы она попросила его от всего сердца не мучить её, а просто убить быстро, он бы это и сделал. Может, в нём было больше уважения к ней, чем у всех этих людей вокруг.
Но проверять это всё не хотелось.
Она снова пыталась поступить правильно, звонила в милицию. Один раз бросили трубку. Во второй раз разговаривали с ней грубо, усталый голос сказал: «Ну так не открывай, дура». В третий раз девушка-оператор направила наряд, и тот приехал через два часа, когда дядя Миша уже ушёл.
Больше она не звонила. Выключила телефон и включала только, когда мама была дома.
А потом звонки прекратились.
***
В дверь позвонили.
Скромно так, всего один раз. Короткая трель, почти извиняющаяся.
Она сразу поняла, что это не он. Он бы так звонить не стал. Но и подходить к двери она не спешила. Просто сидела, замерев в своём привычном оцепенении.
Позвонили снова. И потом так же скромно постучали костяшками пальцев.
Уходить не хотели. Она даже подумала, что с мамой что-то случилось, или что кто-то пришёл к ней со школы, узнать, что с ней, и почему она пропала.
Она подошла к двери. В том, что осталось от глазка, была только крупная чёрная тень. Бесформенная и покачивающаяся.