Мышь!
Шрифт:
***
Дома она бросила находку на тумбочку в прихожей, решив, что разберётся позже, а сама пошла на кухню — отмывать ведро, которое всё ещё пованивало. Промыла его мылом, водой, несколько раз слила в унитаз, затем присыпала дно стиральным порошком и уложила туда свежую газету.
Потом заварила чай, сделала бутерброд с маслом и сахаром, перекусила, и вернулась к кошельку.
Взяла его в руки, повертела, потом решилась и открыла.
Внутри, вопреки ожиданиям, не лежало ни визиток, ни удостоверений, ни фотографий. Только узкая, тонкая записная книжка в мягкой обложке, исписанная от руки. Почерк был разборчивый, компактный
А ещё в кошельке были деньги. Двадцать пять тысяч триста рублей. Внушительная сумма. Такой и в руках за раз она не держала никогда.
Лера уставилась на разложенные купюры, и в голове у неё зашумело.
Вот они, деньги.
Можно отдать Лапиной, и та, может быть, отстанет. Хотя бы на время. Можно купить себе нормальную одежду — джинсы или блузку, чтобы не ходить как чучело, вызывая смешки и косые взгляды. Можно просто спрятать их на чёрный день — и знать, что у тебя есть заначка, есть хоть какая-то опора в этом враждебном, шатком мире.
Но деньги-то чужие.
Папа бы точно искал владельца. Ни за что бы ни взял чужого. Он бы, наверное, пошёл бы по всем соседям, и ходил бы, пока не нашёл. Мама… мама, скорее всего, не стала бы искать. Сказала бы что-нибудь вроде «кому-то Бог дал, у кого-то взял» и что-то вроде «нам-то нужнее, Бог видит».
Но кошелёк явно не простой. Дорогой, кожаный, ручной работы, возможно. И деньги в нём лежат небрежно, мятые, засунутые как попало — не пересчитанные, не разглаженные. Словно владельцу всё равно, сколько их там. Словно он в них не нуждается.
В деревне всё было проще. В Знаменке потерянный кошелёк просто повесили бы на забор или положили на видное место — на лавку у сельсовета, на почтовый ящик. Владелец мимо пройдёт, заметит, да и заберёт. Красть и присваивать было неприятно: все друг друга знают, все на виду. Увидят, что ты ходишь в чужих перчатках, или что у тебя вдруг деньги появились, а ты ещё вчера занимал до получки, — и всё. Капец тебе. Изведут попрёками, затравят сплетнями, а может и по морде дадут.
Но это не деревня. Это Москва. Тут людей столько, что никто друг друга не знает. Человека можно увидеть один раз, а потом — всё, больше никогда в жизни не встретишь. И нравы тут другие, пожестче, как говорит мама. Если Лера сейчас выйдет и положит кошелёк на лавку — его просто подберёт кто-то другой, не такой сердобольный.
Человек, который его потерял, наверняка всё это понимает. И поэтому не идёт искать. Не видит смысла. Или вообще не заметил пропажи.
Кому-то не повезло. А ей повезло.
Хотя бы раз за всё это время. Хотя бы раз за всю жизнь.
Лера вернулась к окну, ещё немного постояла, глядя вниз, на пустой двор. Никого. Никто ничего не ищет. Только снег падает и падает, заметая следы. Она подождала ещё минут десять, для очистки совести, а потом смирилась с удачей. Должно же было и ей когда-то повести.
***
Потратила с час, расхаживая по квартире и изучая каждый её уголок. Это было странное, почти забытое ощущение — быть в доме одной, полностью одной, и не ждать, что в любой момент распахнётся дверь и войдёт мама. Квартира показалась ей совсем другой. Спокойной. Безопасной. Даже какой-то скучной.
Лера с азартом обошла все комнаты, заглянула во все шкафы и на все полки, нашла старый, ещё советский проигрыватель, накрытый кружевной салфеткой, и коробку с пластинками — в основном песни военных лет и какие-то оперы. Отнесла его в кладовку — всё равно не будут слушать. В кладовке обнаружился ящик с инструментами, моток
бельевой верёвки и стопка пожелтевших журналов «Крокодил» за восьмидесятые. Ничего особенного, ничего пугающего, никаких висельников, и увы, никаких больше заначек.Она даже несколько раз заходила в ванную, просто ради интереса включая и выключая воду и свет, и каждый раз всё было нормально. Кран больше не стонал и не плевался чёрной жижей. Вода шла ровная, прозрачная, без запаха. Труба под раковиной не гудела. Лампочка горела ровно, не мигая, и зеркало отражало только её саму — всё ту же бледную, растрёпанную девчонку в старой футболке. Никаких теней, никаких силуэтов, никаких двойников, смотрящих на неё через трещину.
Да и так, если посмотреть, в этой ванной не было-то и места, где можно было повеситься.
И мама была права — тут всё ещё слишком грязно и неухожено. Лера вдруг почувствовала прилив энергии — той самой, что обычно овладевал мамой в минуты тревоги. Захотелось навести порядок, отмыть, отскрести, сделать это место хоть немного своим, прогнать отсюда всё плохое, грязное и несчастливое.
Она сходила на балкон за ведром и тряпками, набрала горячей воды, поболтала там хозяйственным мылом, присыпала порошком хлорки и затеяла уборку. Не для мамы, не из страха перед её криками, а для себя. Это было довольно странно: всю жизнь мама заставляла её убираться, готовить, помогать по дому, и буквально недавно Лера всё это люто ненавидела. А сейчас это занятие показалось ей почти успокаивающим. Монотонная работа отвлекала от мыслей, давала иллюзию контроля над реальностью. Ты моешь пол — и видишь результат. Ты трёшь зеркало — и оно становится чистым. В мире, где всё летит в тартарары, это хоть что-то.
Она вымыла ванную, потом коридор, потом кухню. Почти оттёрла плиту от застарелого жира. Выбросила пустые бутылки, которые мама прятала под раковиной. Протёрла пыль на серванте и на подоконниках. Вытряхнула половики. Наработалась так, что даже заныла спина.
Снова заварила себе чай, сделала ещё бутербродов и застыла у окна, наблюдая за улицей. Колбаса была чертовски вкусной, она не могла остановиться, хоть какой-то прок вышел с этого Эдика.
Снег кончился, заметно потеплело, и народ высыпал на улицу. Малолетки лепили снеговиков и закидывали друг друга снежками — их визг и смех доносились даже сквозь закрытые окна. Молодёжные компании оккупировали лавки и детскую площадку, о чём-то спорили, смеялись, курили. Несколько мужчин и подростков резвились на хоккейной коробке, гоняя шайбу тремя клюшками на шестерых. От встретившей их с мамой напряжённости и общей смурности не осталось и следа.
Ей тоже захотелось бы туда, стать частью чей-то кучки, поздороваться и быть рядом, и так чтоб ей радовались.. Или хотя бы пройтись, подышать свежим воздухом, может быть, даже познакомиться с кем-нибудь, и не бояться встретить там какую-то Лапину. Но пока, видимо, было не время. Без нормальной одежды, без компании, без уверенности в себе — куда она пойдёт? Так и будет стоять столбом у стены, пока все вокруг веселятся.
Было скучно, хотелось чего-то сладкого, и она снова обратила внимание на кошелёк.
Можно сходить до ларька. Купить «Сникерс» или жвачку. Или газировку. Давненько в её жизни такого не было — простых, маленьких радостей.
Собралась быстренько, даже не стала смотреть в зеркало, чтобы лишний раз не расстраиваться, взяла из кошелька несколько купюр, и пошла на выход.
Спустилась по лестнице, снова выглянула, прежде чем выйти, и быстрым шагом пошла.
Мимо шёл дядя Миша, снова со своей старухой-матерью. Они двигались медленно, осторожно, синхронно переставляя ноги, словно были частью одного организма. Дядя Миша кивнул Лере, и старушка тоже поздоровалась, подняв на неё выцветшие, слезящиеся глаза.