Чтение онлайн

Через полчаса звуки стихли. Потом раздался тихий стук в дверь спальни.

— Яна. Я соберу остальное позже, на неделе. Сейчас возьму самое необходимое.

Она не ответила. Не потому что не хотела, а потому что где-то между мозгом и губами оборвался провод. Она слышала свой внутренний голос, он кричал, рвался наружу, бился о рёбра, но снаружи была только тишина. Губы слиплись. Горло сжалось до размеров игольного ушка.

Внутри всё заледенело. Буквально. Ей казалось, что даже кровь в жилах замедлилась, стала густой, как патока, и больше не греет. Пальцы онемели. Щёки онемели.

За дверью скрипнул пол. Артём ждал.

— Яна, ты слышишь меня?

Она слышала. Каждое слово. Каждый шорох. Слышала, как он переступил с ноги на ногу. Слышала, как у него в кармане звякнули ключи — те самые, которые он никогда не забывал. Но ответить не могла.

Потому что если бы она открыла рот, оттуда вырвалось бы не слово. Вырвался бы крик. Или вой. Или мольба. Унизительная, жалкая, недостойная. А она не хотела, чтобы он запомнил её такой. Умоляющей. Сломанной. Стоящей на коленях перед закрытой дверью собственной спальни.

Поэтому Яна просто сидела на краю кровати, смотрела на свадебную фотографию на комоде и молчала. Не отрываясь смотрела на ту девушку в белом платье, которая ещё не знала, что чувства могут угасать. Там ей двадцать два, ему двадцать пять, оба счастливы, пьяны от любви и шампанского. У неё светлые волосы распущены по плечам, у него руки обвивают её талию. Смотрит он в объектив, а она — на него. Тогда казалось, что так будет всегда.

— Я позвоню вечером, — сказал он уже тише. — Насчёт Вани договоримся.

За дверью стало тихо. Потом шаги. Потом щелчок входного замка. Яна осталась одна. За окном шуршали шины по мокрому асфальту. На кухне капала вода из неплотно закрученного крана. Артём обещал починить его ещё месяц назад, да так и не собрался. Теперь уже не соберётся никогда.

И только тогда, когда она точно знала, что он уже не услышит, Яна открыла рот. Но из него не вырвалось ни звука. Только беззвучный, страшный, выворачивающий наизнанку выдох, как будто из неё вынули душу и оставили только оболочку.

Только тогда Яна позволила себе заплакать.

Это были беззвучные, страшные слёзы, не те, что облегчают, а те, что выжигают изнутри. Она плакала, зажимая рот ладонью. Плакала и думала о том, что он сказал:

«Не женщина. Друг. Мать».

Как будто она перестала существовать как что-то отдельное от этих ролей. Как будто её тело, её смех, её светлые волосы, в которые он когда-то зарывался лицом и шептал, что они пахнут летом — всё это стало невидимым. Пустым местом.

Час спустя она поднялась.

Умылась ледяной водой. Долго, яростно, пока не заломило скулы. Она не просто смывала слёзы. Она пыталась смыть этот день. Его голос. Его«я тебя разлюбил», «чувства угасли». Она плескала воду в лицо снова и снова, пока не заметила, что дрожит, а вода затекла в волосы, намочила виски и шею.

Посмотрела в зеркало: голубые глаза опухли, покраснели, но смотрели прямо и твёрдо. Светлые волосы потемнели от воды у корней, намокшие пряди прилипли к щекам. Она выглядела так, будто вынырнула из проруби. И, в общем-то, так оно и было.

Ваню нужно забирать

«Не женщина», — повторил внутренний голос, пока она закалывала влажные волосы в хвост.

Она сжала зубы.

— Ничего, — сказала она своему отражению. — Ничего. Ты справишься. Ты справишься и без него.

Она сама себе не поверила. Но заставила себя произнести это вслух.

За окном всё ещё шёл дождь. Но она больше не стояла у окна.

В тот же день, когда часы показывали начало седьмого, Артём сидел на кухне своей матери.

Снятая им квартира была пуста и стерильна, как больничная палата. Голые стены. Чужой ремонт. Бежевая плитка. Идеальная тишина. Он бросил сумки в углу, не разбирая, и почти сразу уехал к матери. Стены давили, он просто не мог оставаться один.

Елена Дмитриевна встретила его на пороге, вытирая руки о фартук. Увидела его лицо и всё поняла без слов. Ни о чём не спросила, просто отошла в сторону и молча пропустила в дом. Налила чаю. Поставила на стол миску с горячими сырниками, которые, она знала, сын любил с детства.

Артём молчал, глядя в чашку.

— Рассказывай, — велела она, садясь напротив и складывая руки на скатерти.

— Я ушёл от Яны, — сказал он, не поднимая глаз.

— Как ушёл? — уточнила мать ледяным тоном.

— Совсем. Я снял квартиру. Мы разводимся.

В кухне повисла такая тишина, что стало слышно, как тикают настенные часы. Старые, ещё советские, с кукушкой.

— Причину назови, — потребовала Елена Дмитриевна, и голос её не предвещал ничего хорошего.

— Чувства угасли, — он заставил себя сказать это вслух, надеясь, что перед матерью это прозвучит так же весомо и логично, как в собственной голове.

Не прозвучало.

Елена Дмитриевна отодвинула чашку с чаем — медленно, очень медленно, как делают люди, которые пытаются удержать себя в руках. Её седые волосы были убраны в аккуратный пучок. Карие глаза, точь-в-точь как у сына, потемнели от гнева.

— То есть ты хочешь сказать, что разрушил семью, лишил сына отца, а жену — мужа, потому что тебе... что? Скучно стало?

— Мам...

— Какие к чёрту«угасли», Артём?! — она стукнула ладонью по столу, и чашки жалобно звякнули. — Чувства — это не лампочка, чтобы щёлкнуть выключателем! Это костёр, в который надо дрова подкидывать, а ты что делал? Сидел, грелся и ждал, пока само гореть будет? А теперь решил, что проще уйти, чем руки испачкать?

— Ты не понимаешь...

— Я как раз отлично всё понимаю! — она подалась вперёд, и её голос задрожал. — Я понимаю, что Яна — лучшее, что случалось с тобой в этой жизни. Она любила тебя, дурака. Терпела твоё вечное сидение в телефоне, твою работу, твоё«я устал». И что получила взамен?«Угасли»!Вон из моего дома, пока я тебе не наговорила такого, о чём сама потом пожалею. Ты ведёшь себя как эгоистичный мальчишка, а я тебя не так воспитывала!

Артём встал. Лицо его окаменело.