Чтение онлайн

— Так, ладно. — он встал. — Я тебе сейчас поправлю постель, и ты будешь отдыхать. А вечером я зайду, и мы поговорим. Я попробую отправить бумаги нашим спецам, пусть прочитают, что там написано.

Он ушел, из комнаты раздался звук падающего матраса, потом шорохи, шелест, и он вернулся. Помог мне подняться и довел до комнаты, уложив на кровать.

— Значит, ты сейчас спишь, а потом мы обсудим все детально. Договорились?

— Да, — тихо ответила я, чувствуя, как тяжелеют веки, как меня начинает уносить в сон.

И последнее, что я услышала — его удаляющиеся шаги, звон ключей и закрывающийся

замок.

20

Я проснулась резко, от жуткой головной боли. Она была еще сильнее, чем раньше. Я не понимала, где я и кто я. Голова стала комком пульсирующей боли. С кровати я буквально упала, пытаясь доползти до кухни и таблетки. Я не могла двигаться и дышать, а каждый удар сердца отражался ударом боли в голове.

Сжавшись в комок и зажмурившись от солнечного света, я доползла до кухни на полусогнутых ногах. Открыла шкаф с лекарствами, но их там не оказалось. Вспомнив, что вчера здесь был обыск, я начала судорожно открывать шкафы в поисках таблеток. Но их нигде не было.

Не в силах бороться с головной болью, я села на пол и поджала колени. Сейчас пройдет, потерпи. Всегда проходило и сейчас пройдет.

Я не услышала, как открывается входная дверь, как заходит Морозовов. Я сидела на полу в углу кухонного гарнитура и зажимала голову руками, пытаясь раздавить собственный череп.

— Оля? — услышала я приближающиеся шаги.

— Нет, не трогай! — взмолилась я. — Найди… лекарства.

Он нашел ящик с таблетками сразу.

— Какие? — спросил он.

— Красные.

Он высыпал содержимое банки на стол, потом я услышала звук открывающегося блистера и льющейся в стакан воды.

— Держи.

Я взяла протянутый им стакан и таблетку, быстро закинув ее в рот. Но его жалость только усиливала боль.

— Отойди, пожалуйста, со своей жалостью! — я почти плакала от боли.

Он отошел, но легче мне не стало. И только минут через десять боль начала отступать. Медленно, разжимая свой кулак и освобождая мозг. Я убрала руки от головы и вытянула ноги. Но головой еще не шевелила, боялась, что боль снова начнет возвращаться.

Когда сознание начало возвращаться, я подняла на Морозова взгляд.

— И часто с тобой так? — спросил он, все еще стоя в проходе.

— Почти каждый день. — тихо ответила я и начала подниматься. Подошла к раковине и засунула голову под холодную воду.

Он наблюдал за мной, как за какой-то диковинкой, и молчал.

— Все, я почти в порядке, — сказала я, вытирая лицо полотенцем и включая кофемашину.

Он не двигался. Боялся навредить или боялся меня, я не понимала.

— Что касается дневника, — начал он. — Это просто набор искаженных слов. Это не какой-то старинный язык, а словно расписывали ручку. Сейчас изучают чернила и бумагу, чтобы понять возраст написанного.

Значит, Иван и правда сошел с ума. Только что его довело — сила или тихие? Может, это началось после отказа от дара как побочный эффект.

— Я поднял архивы. Иван умер двадцать восемь лет назад от инфаркта. Никаких признаков насильственной смерти не было. У него не осталось близких родственников, только очень дальние, там от трех ступеней родства. Женат не был, детей тоже.

—

Кем работал? — я обернулась на него.

Он покачал головой.

— Это нужно глубже копать. У нас только основная информация. И то, скорее всего, полученная от соседей. В то время в полиции дичь полная происходила.

Я понимающе кивнула.

— Ты говорил, что рядом с домом было убийство… Нашли преступника?

Он покачал головой.

— Там пустырь. Никаких свидетелей, ничего.

Я поставила две кружки с кофе на стол, ожидая его реакцию.

— Я не кусаюсь, — наконец сказала я. — Через твою черствость и холодность редко пробиваются эмоции.

Он не нашелся, что сказать, но сел за стол.

— Что с Павлом? — спросила я.

— Пусто, исчез. Машину его нашли, а он сам как сквозь землю провалился, — вздохнул он, хватая кружку.

— Я не верю, что это он сделал, — честно сказала я. — Его подставили.

— Ну ты же понимаешь, что мы не можем ловить тень в капюшоне? Я и так с Бурко торможу расследование, там все улики налицо, осталось только в суд отправить.

Я понимающе кивнула.

— Что со мной будет? — тихо спросила я.

— Тебе придется явиться на допрос. Говори, как есть. Да, знакомы, да, общались, приходил. Про убийства не знаю. Только давай без этих своих, — он махнул рукой, — Подниманий футболки и агрессии.

Я фыркнула.

— Что мне грозит?

— Много чего, Оль. По факту ни одной прямой улики, конечно. Но если прокурор захочет, он найдет. Достаточно того, что в день его исчезновения вы разговаривали по телефону.

Я опустила взгляд.

— Либо я сажаю Бурко и того водителя, в которого ты въехала, и прокурор будет доволен. Либо я продолжаю копать, ища сам не зная чего, но ты будешь под подозрением. И Павел твой тоже. Но кто-то должен будет сесть.

Я покачала головой. Его слова звучали как приговор, безжалостный и ранящий. И, к сожалению, он был прав. Только в любом случае сядут невинные люди, которые оказались жертвами странной мистической системы.

— Копай, — выдохнула я. — Пусть все будет честно и по закону. Мне терять нечего уже. Мне перетряхнули дом и душу, хуже уже некуда.

— Это тупик. Мы не можем арестовать твоего ночного гостя, — спокойно ответил он.

— Не можешь. Но нам нужно время, чтобы выяснить. Я поговорю с ними еще раз, попробую выяснить. Не чтобы найти виновного, а чтобы остановить убийства. — я покрутила стакан в руке. — Пока ты будешь вести борьбу на своей стороне, я буду вести свою. И когда мы остановим преступника, можешь сам решать, кого посадить, а кого помиловать.

Он молчал, пристально изучая мое спокойное лицо.

— Только не вставляй мне палки в колеса, — добавила я.

— Это безумие, — сказал он.

— Безумие — это то, что я с тобой разговариваю за чашкой кофе после того, как ты унизил меня и заставил показать свою слабость. Все остальное на этом фоне детский лепет.

— Оль, — он облокотился на стол, приблизившись ко мне. — Я не могу тебе обещать, что такое не повторится, и ты должна это понимать. Но для обид сейчас не время. А если ты умеешь считывать эмоции, то посмотри на меня и скажи — я правда хочу тебя унижать? Правда получаю от этого удовольствие?