Чтение онлайн

Рептилия усмехается.

— Нужно ли ещё, чтобы она не сбилась с пути.

— Лучше любить и потерять, чем не любить вовсе, — замечает Теннисон.

— Вздор, дорогой мой! — восклицает Уайльд. — Вы могли бы продекламировать: «Лучше умереть, чем никогда не дышать», — это прозвучало бы столь же абсурдно.

— Любовь и смерть — всего лишь партнёры в бессмертном танце, друг мой.

— Однако Танатос — более верный спутник, чем Афродита.

— Вы путаете богов и религию, дорогой мой.

— Неважно, раз мы уже установили, что я поклоняюсь лишь своему зеркалу.

Выйдя из своего оцепенения,

— Почему же всегда связывать драму с романтикой? Неужели любовь обязательно должна вкусить поцелуй смерти, чтобы запомниться?

Автор пожимает своими пернатыми плечами.

— Спросите Шекспира, дорогая. Кстати, это напоминает мне одну из ваших знаменитых тирад, Альфред. Как там было?

Я глубоко вдыхаю и отчётливым голосом декламирую слова, которые становятся зловещим эхом моих мучительных чувств.

— Я не умру; но буду жить с пользой и мужественным сердцем бороться со злом. Зачем любви, как в вакхических песнях, приправлять свой сладкий пир пеплом Смерти?

Воспламенённый взгляд Дориана томно ласкает мои губы, впиваясь в мою кожу своей прозой, в то время как его чувственный рот позволяет своему мелодичному тембру присоединиться ко мне в поэзии:

— Ответь мне, Мод, услада моя, Мод, которую этот долгий любовный поцелуй сделал моей, душа моей жизни, не ответишь ли ты мне вот так: «Тёмный путь Смерти, обвивший драгоценные узы Любви, делает ли Любовь ещё дороже?»

Моя душа касается его души кончиками пальцев, жадных до прикосновения к нему. Он улыбается, сознавая, что гипнотизировал меня нашей связью, и смущаясь от того, что тоже стал её жертвой. Не в силах отвести от него взгляд, я слышу, как где-то далеко вздыхает Оскар Уайльд в мире, который не принадлежит нам.

Необычайным усилием Дориан с трудом вырывается из нашего экстаза, отвечая ему охрипшим голосом, теперь лишённым всякой аффектации.

Как? — вопит это чувство предательства. Как он может ещё дышать, когда мой мир, лишённый кислорода, требует дыхания его поцелуев?

— Однажды и меня будут так цитировать, — бормочет затем Уайльд. — А пока я вас покидаю, мои дорогие друзья. Дориан, я пришлю вам свою рукопись. Я ухожу, нет, не удерживайте меня! Слишком много трагедий убивает праздник, а я умираю от желания веселиться. Я иду топить свою бальную книжку в бокале спиртного.

Я делаю глоток шампанского, пузырьки помогают мне вернуть мой отравленный горечью воздух.

— Смотрите, как бы не повстречать там своё отражение, сэр.

— Если это должно случиться, дорогая Эмилия, умоляю, не срывайте меня.

Я разражаюсь искренним смехом. В конце концов, я думаю, мы могли бы стать друзьями, он и я. Разумеется, оставив за скобками всякое желание к одному и тому же мужчине.

— Не могу вам этого обещать, — смеюсь я. — Мне приходит в голову, что ваш странный экземпляр расцвёл бы в моей оранжерее.

— Тогда оставьте мне местечко, мадемуазель. Мы с вами выросли на одной почве — дерзости, однако должен признать, что ваш терпкий аромат куда более редок, чем мой.

Я вопросительно поднимаю бровь.

— Оригинальность — это плохо?

— Это зависит от того, кто рискнёт вдохнуть его. Но позвольте вам сказать: самый необычный запах — тот, который запоминается навсегда.

Он приветствует гостей и поворачивается

— Никогда не любите того, кто обращается с вами как с обычной, Эмилия.

Я улыбаюсь его доброжелательности и этой новой дружбе.

— Обещаю вам, Оскар.

Довольный, его силуэт изящно скользит между гостями. Сегодня вечером павлин, кажется, король своего двора.

Когда я оборачиваюсь, дьявол кланяется, приглашая меня царствовать на его дворе.

— Кузина, окажешь ли ты мне честь быть моей Мод?

Не колеблясь, белый лебедь, заворожённый колдовством чёрного лебедя, извиняется тихим, почти сожалеющим шёпотом перед своим кавалером.

Затем, под заворожённым одобрением Теннисона, разочарованием Тобиаса и гневом Лукреции, я позволяю его танцевальному таланту провести меня по озеру нашей судьбы ради бессмертного балета.

Глава 23

Женщины.

Мысли незнакомца

Бак-Роу

Уайтчепел, Лондон

31 августа 1888 года

Женщины. Сучки, которые забирают у тебя всё и не оставляют ничего.

Даже шума своих кишок, вываленных на землю. Даже пепла своих шлюшьих тел. Мать, жена, проститутка. Сколь бы разными они ни были — как небо и ад, — моё лезвие позаботится о том, чтобы отправить их в чистилище.

Бог их рассудит, Сатана сожжёт. Рождённые нечистыми, умершие осквернёнными. Гнилая яма, что служит им carcass [вместилищем], послужит мне для того, чтобы они искупили свои грехи. Я зарою свой нож в их бесплодных органах, я выкопаю это существование из их бесполезных внутренностей. Их создатель ошибся: Еву должна была укусить змея. Заражённая её ядом, задушенная, зарезанная, выпотрошенная, утопленная в своих шлюшьих выделениях!

Вместо этого её семя жеманится, кривляется, получает удовольствие, даже не спрашивая на то позволения. Они раздвигают бёдра быстрее, чем их мозг успевает отдать приказ, быстрее, чем наша сперма успевает утолить их жажду. Они пользуются своей киской, чтобы порабощать львов. Своими грудями — чтобы их поили своим испорченным молоком.

И они пьют его.

О да, они пьют его.

Они им наслаждаются, они просят добавки. Снова и снова, пока не сдохнут с разинутыми ртами. И всё это только ради того, чтобы кончить в пизду шлюхи или чтобы скормить им нашу жидкость, которую они в итоге выплюнут. Слишком кислую для их недостойных желудков. Слишком сладкую для их языков, солёных от их грязных слёз. Да, им достаточно просто поплакать, постонать! И вот лев превращается в котёнка. И всё это ради каких-то грёбаных толчков бёдрами. Мог бы уже и с собакой спариваться!

Но я не буду котом, когда могу быть королём.

Я проникну в них, я заставлю их выть от боли, я разорву их изнутри, пока не останется лишь пустая оболочка, которую я сокрушу своим хвостом. Кровь станет им платьем, их кишки — ожерельями, которыми они смогут себя украсить на своём грёбаном балу в загробном мире!

Вот она приближается, шатаясь. Вот она хочет танцевать для меня на моём лезвии. Мой нож размягчит её плоть, ставшую ростбифом от всех тех членов, которые она позволяла шляться по своему телу, якобы невинному.