Чтение онлайн

Не сознавая своей власти в моём королевстве, Эмилия твёрдой рукой зажимает отверстие артерии, уменьшая поток этой пурпурной реки.

— Ваша рубашка цела и невредима, милорд?

Глаза моей родственной души, потерянные в своей работе, омрачаются странным выражением. Я моргаю, заточая этот экстаз за стеной своей игривости. Но она уже пробита страхом перед тем, что нас связывает.

— Похоже на то. Не скрывай своего разочарования, min sommerfugl. Притворство тебе не к лицу.

— Вы правы, милорд, — ворчит она. — Отвращение больше подходит моему цвету лица.

Она

— Не хотите ли завершить процедуру и утолить свои мрачные наклонности, Дориан?

— Нет, Эмилия, — отказываюсь я менее тягучим голосом. — Думаю, я только что пережил их много раз.

Она поднимает на меня свои радужки, её рот приоткрывается от удивления.

— Ваши… Ваши черты, милорд. Они изменились, они… умиротворены.

— Как и после каждой моей убийственной трапезы, min sommerfugl.

— Но вы не… вы никого не убили. Это я…

Её внезапное понимание пятнает её зрачки мрачным ликованием.

— Вы насытились моими ощущениями, — тихо выдыхает она.

— «Разделил» было бы более точным словом. Семантика, Эмилия. И да, твоё удовольствие стало моим.

Я одариваю её жарким взглядом.

— Разве это не прекрасно?

Она качает головой, отводит глаза, захваченные противоречивыми эмоциями.

— Нет, я не… Я не испытывала ничего подобного. Я просто… я…

— Эмилия. Emilia, se pa mig.41

Она повинуется мне, маленькое создание, ещё слишком хрупкое, чтобы я решился бросить её на произвол судьбы. Нет, нашей судьбы.

Отныне больше нет «я». Всё — «мы».

— Что ты чувствуешь, когда вырезаешь её?

— Я…

— Sandheden.42

Она вдыхает и выдаёт мне это на блюде, запятнанном нашей кровью, смешанной одним пороком.

— Свободу. Я чувствую свободу, Дориан. Я хороню её свободу, но выкапываю свою.

— Тогда возьми её, Эмилия. Она твоя. Она наша.

Удовлетворённый её ответом, эхом её ещё смутных воспоминаний, я подбородком указываю на вторую артерию.

Она боязливо улыбается и отводит взгляд. Её внезапная трусость вызывает у меня неуместное желание взять её в свои объятия. Однако моя роль ассистента велит мне оставаться на месте. Медленно она оживает, продолжая свою работу над вторым сосудом. Но когда она принимается за связки, беглый взгляд и обменянная улыбка возрождают её метаморфозу.

Её жесты становятся более острыми, её речь — более ясной, её воля — более садистской. Она играет со своей жертвой, манипулирует ею, предлагает ей луну, когда её лезвие превращает её в кровавую массу.

Наконец, она извлекает матку, вырванную из живота акушерки, показывает ей принесённый в жертву орган, прежде чем небрежно бросить его на пол. Затем она встаёт, отстёгивает ремни и просит меня отойти, пока она наклоняется, чтобы прошептать ей надежду.

— Дойдите до этой двери — и вы будете жить.

Не дожидаясь, пока её палач отойдёт, казнимая с трудом садится, скользит в своей крови и падает со стола, мыча от боли. Дрожащими руками ей удаётся подняться на ноги, делая шаги столь же монотонные, сколь и её голосовые

Я скрещиваю руки, наслаждаясь представлением. Поощряемый хихиканьем моей ученицы, я протягиваю руку и опускаю большой палец на манер императора, предающего смерти своего разочаровывающего гладиатора. Почти тотчас веки акушерки вздрагивают от ужаса, когда её кишечник изливается потоками через многочисленные бреши в брюшине, сделанные Эмилией. Она падает, пытается втянуть свои кишки обратно в тело, прежде чем кровотечение окончательно не распластывает её на полу.

Моё веселье, сдерживаемое во время операции, когда я видел, как она расставляет свою ловушку, наконец способствовало нашему убийственному блаженству.

— Вы были правы, милорд, — сияющим тоном заявляет она. — Пытка надеждой — самая упоительная из всех.

Я разражаюсь смехом, пока жертва ползёт теперь к двери. Её ногти отрываются о камень, который она царапает, чтобы продвинуться вперёд. Жалко, но так мило.

— Я рад наконец разделить это с тобой, min sommerfugl. Если бы ты знала, как долго я ждал, когда услышу это от тебя.

Её очаровательное лицо сияет новой радостью, заворожённое её истинной природы.

Одним шагом она присоединяется к своему первому наброску и опускается на колени рядом с ней.

— Неужели вы действительно верили, что я позволю вам жить, мадам? Испытывали ли вы эту уверенность, эту убеждённость, что проживёте ещё один день? Это та самая надежда, которую вы разрушили, позволив артериям всех этих женщин истечь кровью.

Резким движением она снимает оба зажима, вырывая у агонизирующей приглушённый крик боли. Киноварная лужа мгновенно заливает чистилище. Я закрываю глаза, вдыхая воздух, насыщенный металлом и отчаянием. Лучшие духи в мире, и они тоже теперь наши.

— Возможно, вы и были детоубийцей, мадам. Но я — создательница демонов, и ваш новый дом уже ждёт вас, чтобы сгореть.

С этими святыми словами Эмилия выпрямляет свою величественную хищническую фигуру. Я приближаюсь к ней, с пылом целую её пальцы, запачканные эфиром, и кладу их на своё предплечье.

— А что, если мы вместе сочиним эту свободу на нашем пианино, min sommerfugl?

Мой двойник бросает последний взгляд на умирающую, прежде чем даровать мне улыбку, столь же умиротворённую, как и моя.

— С огромным удовольствием, милорд.

Глава 21

Лебединое озеро

Эмилия

Резиденция Брамеров,

Кенсингтон, Лондон

30 августа 1888 года

Держась под руку с Дорианом, я созерцаю, как анонимный бестиарий заставляет кружиться в вальсе принципы животного царства. На танцевальной площадке львы и газели, охваченные лихорадкой, танцуют на углях своего перемирия, в то время как грациозные кошки и мыши превращаются в оперных крыс. Завораживающая какофония красок мерцает в свете многочисленных канделябров, расставленных вокруг площадки. Тени танцующих пар обнимают свет, развлекаясь в химере, который на один вечер душит своим пламенем лондонскую стыдливость.