Виктория
Шрифт:
Она посмотрела за проволоку и вдруг увидела глаза. Это были голубые добрые глаза и они смотрели на нее. Совсем близко, словно коридор колючей проволоки сузился и приблизил того, кто стоял на том конце вечности.
Вика повернулась к решетке и взялась за нее своими маленькими ладошками, попав между остриями. Она не могла оторваться от этого лица.
Мужчина неловко кивнул ей головой, втянув шею в плечи. Он показал пальцем на свою щеку, давая понять Вике, что он видел ее слезы. Вике вдруг стало нестерпимо жаль себя и она снова зарыдала, притягивая к себе колючую проволоку, она бы и разорвала ее, если бы не окрик охранника,
– Не надо плакать, - сказал Жак на фламандском языке, - Пожалуйста, успокойтесь, милая, добрая девушка, не плачьте, все пройдет, я прошу вас.
Вика не узнала язык. Она не слышала еще такой смешной речи, было похоже, что у мужчины во рту ириска. И она улыбнулась.
"Она совсем юная, какая она юная и неловкая, ребенок, нежный цветок. Как смущенно она улыбается, какая трогательная складочка над губой образуется у нее при улыбке, ее бархатные загорелые щеки покрыты влагой, а ресницы слиплись, как листья ивы после дождя. О, это божественное чудо, явившееся мне после четырехлетнего ненастья!"
– Что? Что вы говорите?
– поедая его глазами, спросила Вика, - Вы что-то говорили? Что вы говорили?
– Я не...
– Жак попытался начать по-немецки, но смущенно запнулся, - Вы понимаете?
– По-немецки я понимаю, - кивнула Вика и вдруг поняла, что вся ее жизнь, все ее спасение, вся ее надежда и радость - в этом человеке, пролепетавшем непонятные клокочащие слова ласки в этой пустыне одиночества.
– Стойте, - сказал он снова по-немецки, вспомнив команду надзирателя "стоять".
Он постарался смягчить свою просьбу просящей улыбкой. Вика, как на необитаемую планету, заглядывала в его лицо, и все ей было интересно в этом лице, и высокий лоб и брови расширяющиеся у висков и светлые глаза, греющие ее измученную душу.
– Они, - Вика показала пальцем в сторону лагеря и сглотнула комок, фрицы, нацисты - они убили мою подругу. Да, да, они убили ее, они убили ее.
Она тыкала в пространство позади себя пальцем и жаловалась, как жалуются обиженные первоклассницы своим воспитателям, ей хотелось проткнуть воздух и разодрать его.
– Милая девочка, - снова залепетал по-фламандски Жак, - да как же они убили? как же убили? они убивают вас? они могут убивать вас? и тебя? но я не хочу, чтобы ты умирала, ты должна жить, не смей думать о плохом, живи, живи!
– Я не понимаю, - сказала Вика по-русски, - Как тебя зовут?
– Меня? Как меня зовут? Якоб Смейтс.
– Яков Смейс?
– Да-да, Якоб Смейтс, Жак, - он прижимал к своей груди ладони, - Жак.
– А я Виктория.
– Виктория, - кивнул он, а потом понял, что это не про победу, что это имя, - Тебя зовут Виктория, это твое имя?
– Вика, - она была рада, что этот человек был так сражен звучанием ее имени, показала на себя, - Виктория.
– О! Это чудо!
– он покружил в воздухе длинными тонкими пальцами.
– Я хочу найти французов, Мишеля, Луи, Лиона, ты знаешь их?
Он, совершенно бесшабашно радуясь и по-младенчески улыбаясь открытым ртом, мотанул головой.
– Я из Бельгии, из Антверпена. Я арбайтер.
– А я с Кубани. Казачка.
– Куба?
– Кубань. Тихий Дон, понимаешь?
Мужчина удивлено ждал чего-то. Оказалось, что два человека, разговаривающие на разных языках, могут найти способ понять друг
друга.– Имя подруги?
– спросил Жак и увидел, как у Вики снова забегали глаза.
– Я не хочу, чтобы она умирала! Ее звали Лена!
Вика замотала головой, и он протянул руку сквозь скальпели колючек:
– Не плачь! Донт край! Найн!
– Как же теперь жить без нее!
Вскоре Вика увидела знакомые лица. Группа мужчин спускалась к низинке, в которой была площадка арбайтеров, с возвышенности, где располагался первый, белеющий в сумерках хозблок. Этот дом утопал в старых раскидистых деревьях, да и над той площадкой свисали низкие ветки то ли ясеня, то ли тополя.
Сзади нее уже стояла толпа женщин и девушек, она и не заметила, что вокруг поднялся галдеж, ей казалось, что кругом тихо. Она крикнула Лиону, и многие головы повернулись к ней. Жак пошел навстречу французам и что-то сказал им. Вика видела, как что-то белое упало во тьму, потом группа мужчин расступилась. На земле, обнимая взгорок, лежал какой-то человек и бил кулаком землю. Это и был Лион. Мишель сел рядом на кочку и смотрел в сторону. Остальные стояли кружком и молчали.
Только Луи подошел в тот вечер к Вике.
Он спросил ее по-немецки, что произошло.
– Мы шли с завода. Лена пошла на поле. Ее убили.
Луи был угрюм и задумчив, его большая нестриженная голова то и дело опускалась и покачивалась.
– Валя?
– Она спит, - ответила Вика, сложив ладони лодочкой, - Там. Мне надо к ней.
Вике пришло в голову недоброе. Снова стало неспокойно на душе. Она простилась с Луи и поискала взглядом своего нового знакомого. Это не может так закончится. Ведь взгляд этого мужчины пробирал ее до косточек, к нему, к этому взгляду хотелось припасть, прилипнуть, не отрываться, а смотреть, смотреть...
Голова Жака высунулась из толпы, его оттеснили в задние ряды. Он помахал Вике и виновато улыбнулся.
– Гут нахт, - крикнул он.
Вика кивнула и помахала ему в ответ, ей еще захотелось что-нибудь крикнуть ему и по какому-то наитию, с подсказки какой-то проснувшейся в ней Природы, она закричала, глядя в его глаза:
– Ауфедерзейн! Завтра! Завтра! Морген!
И она показала пальцем на то место, где она стояла.
Роза Блюм готовилась к свадьбе. Посаженой матерью со стороны невесты должна была бы стать сестра Марта, но на таких сроках женщина боялась выходить из дома, не то, чтобы отстоять мессу в соборе.
Торгау премиленький городок, предки Розы по материнской линии жили здесь с незапамятных времен, но вот родственников, кроме сестры в городе у Розы не было. Подруги не годились на роль посаженой матери, да и не хотели, соревнуясь друг перед другом в щегольстве и медлительности старения. Монике перевалило за тридцать, но она только напряглась, когда Роза повела речь о насущной проблеме, и той пришлось даже не заикаться о своей просьбе.
Отец написал из Бельгии, что брак дочери одобряет, но взять отпуск не сможет. Сейчас самая работа. В Бельгии только-только наладился новый германский порядок. Он прислал на свадьбу дочери семена голландских тюльпанов - целое ведерко, и еще целый контейнер фарфоровой и металлической посуды. Роза была на верху блаженства. Она придумала одну хитрость и упросила Эриха дать ей в помощь двоих-троих заводских девушек, разрешив им помочь ей в оформлении дома.