Виктория
Шрифт:
– Что это, - с любопытством спросила старшая сестра, - Где ты это взяла?
– Я это не взяла. Он сам ко мне в руки упал.
–
– В папином кабинете, тогда, когда на нее падают и другие предметы: огромная кипа книг и бумаг и стоящий сверху глобус.
– Боже, но ты же могла сломать глобус!
– пошутила Мари-Жан.
Лидвина отогнула краешек рисунка и быстро повернула весь его к Мари-Жан. Лицо сестры вытянулось, брови поехали вверх, она даже снова села на корточки.
– Покажем им?
Они побежали к братьям, на второй этаж.
– Что это?
– спросил Жан-Жак, - Это же мама рисовала.
– Какой молодой, - удивился и Александр, - когда
это она его?– Дай посмотреть еще, - попросил Жан-Жак, - Отец был красив в молодости.
Разумный Александр смотрел на рисунок, как на карту мироздания.
– Постойте, выходит, они знали друг друга еще тогда. Но ведь мама была еще в России?
– Как же она могла нарисовать его, находясь в другой стране?
– Телепатия...
Дети были правы, только человек, который был нарисован на рисунке Викторией, находился не в другой стране, а еще дальше, за колючей проволокой соседнего лагеря. А рисовала она его по наитию, так как рисуют неведомое счастье, приснившееся длинной безлунной ночью.
Дети Якоба и Виктории Смейтс держали в своих руках маленькое свидетельство того, что этот сон сбылся.