Виктория
Шрифт:
– Зачем все это?
– спросил Клаус, тряхнув соломенной челкой.
– Мы с мамой уезжаем, нам надо с вами проститься. Завтра мы уже не увидимся. Ты отпустила слуг?
– Еще вечером, сразу после ужина.
– А мы?
– перебил Клаус.
– А вам надлежит...
– он не смог продолжить фразу.
– Зачем все это, - повторила Марта вопрос сына.
Герберт взорвался криком, впервые в жизни:
– Ты думаешь я знаю, что надо делать, когда... когда... уезжаешь?
Младенец заорал немощным, визгливым криком, открывая рот и выворачивая свои тонюсенькие
Герберт поцеловал детей и сам повел их в спальни, распологавшиеся в правом крыле второго этажа.
Марта осталась в кабинете, оцепенелая после вопля мужа. Все звенело в ушах ее, она держала в коготках думочку, словно прикрываясь ею от чего-то, потом медленно, не глядя, положила ее рядом с собой, и крик младенца захлебнулся.
Воля Господа
Так прошло трое суток.
Однажды в середине дня они услышали шум подъезжающей машины. К воротам лагеря подъехал большой черный "Студебеккер", и Татьяна, заметившая его первой, ворвалась в барак с криком: "Вернулись".
Девушки не сдвинулись с места. Они приплавились к своим нарам и ужас расправы охватил их.
– Одна газовая атака, и хлопот с нами уже никаких!
Так говорили те, кто постарше.
В это время капитан Володя Ильин, бритый под колено, в веселенькой пилоточке, выпрыгнул из машины, придерживая пилотку, прочитал по слогам надпись над воротами и крикнул водителю:
– Шурик! А тут люди! Вона-вона побежала за угол. Видал?
– Че-й тут не так, а товарищ капитан? Можа, не нада без наших?
– Слушай мою комнаду, Санек!
– уже предвкушая великую миссию, залихватски взвился капитан Ильин, - Долбани-ка, брат, прикладом по замочку, а потом можно и гранаткой. Имеется? Пока наши догонят, мы народ к их встрече подготовим. Если, конечно, то не призрак из-за дома выглядывает.
– Вы верите в призраков, товарищ капитан?
– просил долговязый Санек, прилаживая гранату к замку.
– Сейчас и ты поверишь, парень, - почему-то посеръезнев, ответил Ильин.
После того, как облачко пыли убежало внутрь лагеря, капитан первым перебрался на территорию через висящие на волоске ворота, и откинув мыском плоскую консервную банку, оказавшуюся даже не вскрытой, пошли по площади к корпусам. Из-за леса показался грузовик из роты Ильина.
Капитан постучал в стену барака, пока обходил его, Вика услышала стук и с испугу слетела с полки.
– Эй, есть кто живой?
– проговорили за стенкой, - Выходи, девчата! Победа!
– По-русски, - прошептала Вика и побежала по проходу к выходу, По-русски!
– закричала она грудным разрывающим связки голосом, в котором было сколько радости, столько и пережитого горя.
Ильин не успел дойти до входа в барак, как тот загудел, как улей, и взорвался женским воплем. Двери распахнулись, и словно пчелки, вылетели из них темною, тяжелою тучей дувушки и бросились к нему. Ильину не пришлось отмахиваться: его взяли на руки и понесли по лагерю.
– Ну, девки, ну, вы даете!
– только и ухал он, проплывая по лагерю, видя, как за ним несут Санька, а по площади уже бегут его ребята из роты.
Вскоре подъехали командиры Ильина и другой грузовичок и пара автомобилей союзников. Но начальникам командовать парадом не
пришлось, вида оружия эти люди не выдержали бы. Ликование худых, истощенных, слабых людей было такой силы, что организовывать хоть какой-то порядок и было бы самым настоящим безобразием.Лагерь постепенно заполнился людьми, и Вика впервые увидела, сколько их, что они могут заполонить всю его территорию, все его закоулки. Она забежала в барак и, прихватив котомку, выбежала обратно. Она понеслась к воротам и никто не посмел остановить ее. Только крикнули в догонку:
– Куда вы, женщина, мы все тут...
– Вернется, ошалела, - добавил кто-то, - Не ходи за ней.
Вика обернулась и вдруг побежала к солдатам. Со стороны могло показаться, что она хаотично мечется по площади, не зная, куда податься.
– Миленькие, миленькие, там еще один лагерь, миленькие, не доехали, их тоже надо... Пойдемте со мной, миленькие!
Солдаты подхватились и побежали за Викой, в то время когда часть женщин тоже вспомнила о своих любимых и друзьях из лагеря арбайтеров, и мощной лавиной бросилась за солдатами.
В воздух поднялась густая пыль, словно площадь лагеря не была асфальтирована.
Французские и бельгийские парни уже пытались сорвать ломом засовы и замки с нескольких ворот, другие лопатами старались разодрать колючую проволоку.
– А ну, в сторонку, товарищи французы, - сориентировался чубатый крепкий паренек, - Сейчас мы ее...
В воздух поднялись клубы пыли, топот надвигался со всех сторон. Вику захлестнул и смял водоворот женского и мужского крика, плача, смеха, визгов и воскликов. Они звали друг друга, выкликали друг друга по именам, наконец-то немного расступились и начали находить свои пары, обнявшись, замирали и начинали снова, но тихо, говорить друг другу поздравления, глотая слезы. И вдруг она услышала свист: это была Пятая симфония Бетховена. И люди умолкли вокруг. Даже солдаты удивленно завертелись на месте, ища причину тишины. Вика шла на эту мелодию, и все расступались перед ней.
Она увидела его, по-бабьи протянула к нему руки и зашлась одним содрогающим тело выдохом, уже не видя его лица из-за стоящей в глазницах сверкающей радугой влаги.
– Зачем плачешь?
– спросил он по-немецки.
– Радуюсь, - еле-еле вымолвила она.
– Смеяться надо, если радуешься, Виктория! Виктория моя!
– не сдержавшись крикнул он в небо, и вдруг множество голосов за его спиной сначала тихо, а потом все громче и яростнее заорали во всю силу своих связок:
– Вива, Виктория! Вива, Виктория! Вива, Виктория!
А он осыпал ее лицо тысячами поцелуев, как это ей грезилось два года подряд в ее девичьих снах, и она теперь чувствовала не ту сжигающую нутро страсть, а мгновенно наступившее умиротворение от того, что ее возлюбленный оказался - былью!
– Я никому тебя не отдам!
– шептала она в изнеможении и целовала его ладони.
Кто-то тихим голосом окликнул ее:
– Мадемуазель, - Луи и Лион стояли за ее спиной и, лучезарно улыбаясь , плакали невидимыми сухими слезами.
– Бонжур, мадемуазель! Мерси, мадемуазель!
– Луи еще что-то сказал, и Вика, не поняв ничего, положила руку на его плечо.